Бумажный папа

10. Из огня произойдет огонь

― Гермиона, а что произойдет с человеком, если какой-нибудь негодяй направит на него палочку и скажет: «Круцио»?

― Пресловутые пикси… Гарри, что ты несешь? ― Гермиона в ужасе закрывает рукой рот. ― Пойдем отсюда. ― Она хватает его за руку. ― Ты б еще громче заорал, чтобы Снейп услышал! Тебе мало отработок?

― А разве он здесь? ― Гарри приостанавливается и вертит головой, высматривая высокую фигуру в черной мантии.

― Ой, Гарри… вот скажи, зачем тебе это нужно? ― Гермиона всплескивает руками, а потом снова хватает его под локоть и уводит подальше от слишком людного коридора. ― Ты хочешь кого-то проклясть?

Гарри дергается, будто его ударили.

― Случайно услышал. ― Он отворачивается, чтобы не встречаться с ней взглядом. ― Вот… стало интересно, что это такое.

― Ты ничего не знаешь о непростительных? Ладно. ― Она пожимает плечами. ― Только надеюсь, ты не задумал ничего ужасного. Империус подчиняет себе человека, Круциатус причиняет сильную боль, Авада Кедавра ― убивает, ― проговаривает она скороговоркой.

― Только боль… а от него нельзя умереть?

Гарри обхватывает себя и садится за первый попавшийся стол, как только они приходят в библиотеку ― ноги что-то его подводят, сильно дрожат.

Гермиона закатывает глаза. Гарри выдыхает ― значит, нельзя.

― Ну… человек после такого чувствует себя мягко говоря не очень, ― говорит она. ― И вообще, за непростительные сажают в Азкабан…

― Да не собираюсь я никого проклинать, ― мрачно перебивает Гарри. ― Разве что одного гада, который испортил мне жизнь и продолжает портить другим… Волан-де-Морт, знаешь такого? ― выкрикивает он, потому что лицо подруги выражает чистое осуждение, будто Гарри собрался накладывать непростительные на всех, кто попадает под его горячую руку.

Гермиона какое-то время просто смотрит на него. Наверняка оценивает степень сумасшествия. Гарри даже смешно становится, и чтобы не залиться нервно-истеричным хохотом, он вызывает у себя одно воспоминание, от которого мороз идет по коже: все веселье мигом проходит.

― Его не убьешь даже Авадой, ― нарушает молчание Гермиона. ― Разве ты не знаешь? Его душа бессмертна ― он что-то с ней сделал, когда убил несколько десятков людей.

Ее передергивает от собственных слов.

― И что, выходит, нет на него управы? ― не верит Гарри. ― Три таких мощных заклинания и ни одно из них…

― Четыре, ― поправляет Гермиона.

― Что? Нет, ты же сказала… я считать умею, вот смотри: Империус… ― Гарри загибает пальцы, но Гермиона только качает головой и взмахивает палочкой. Гарри пораженно умолкает, когда в полу чуть поодаль появляется тайник, которого раньше не было.

Гермиона быстро оглядывается, открывает дверцу и вытаскивает ворох газет. Гарри со стоном опускает голову на стол.

― Откуда у тебя столько? Неужели все выписываешь?

― Ага, конечно, разрешат мне выписывать «Листья» только годиков через шесть. ― Гермиона вываливает свое добро на стол. ― Ладно, только никому не говори… ― заговорщицки наклоняется она к нему. ― Я помогаю мадам Пинс составлять таблицы с книгами и студентами, которые их берут. Там слишком много работы, а магия в этом деле бесполезна… Так вот, она в благодарность разрешает мне рыться в сундуке со списанной литературой. Знаешь, сколько там газет за прошлые годы? Просто кладезь полезной информации.

― И ты хочешь сказать, что в «Листьях» пишут о… Круциатусе? ― Он с трудом произносит это слово.

― И не только. ― Гермиона со знанием дела выуживает нужную газету и раскрывает ее. ― Вот, смотри ― Испепеляющее заклятие.

Гарри видит в газете черно-белую фотографию. Она странная ― вереницы домов по бокам улицы и черно-грязное пятно на асфальте. Что бы это значило?

― Это четвертое непростительное, о котором не принято говорить, ― трагическим шепотом рассказывает подруга. ― Здесь кое-что есть о нем… Вот, читай: «На Голден-стрит средь бела дня произошла трагедия. Волшебник Смит, увлекающийся экспериментальной магией, убил соседа по квартире неким сильным заклинанием, из-за чего оба погибли. В результате расследования нашли дневники и записи Смита, где подробно описывалось некое «Испепеляющее заклятие», которое уничтожает душу вместе с телом. Возможно, оно не было доработано, так как экспериментатор не только испепелил в буквальном смысле своего оппонента, но и уничтожил себя самого ― на асфальте осталась лишь горстка пепла…»

― Ну и какой дурак захочет превратиться в ничто? ― перебивает Гарри. ― Это заклятие можно смело вычеркивать из непростительных, никто ведь не станет…

― Погоди, ты ведь не знаешь, что было дальше, ― Гермиона ищет среди вороха газет нужную. ― Тот случай описывался пятьдесят лет назад… а вот эта газета двадцатилетней давности. В ней рассказывается о случае использования Испепеляющего заклятия в дуэли. На этот раз тот, кто его произнес, не сжег себя, но у него раскололось магическое ядро ― а это… ну, считай то же самое, что смерть, ― серьезно говорит она. ― Поэтому заклятие считается не то, что запрещенным, а дважды запрещенным ― о нем не говорят в школе, чтобы студенты и не знали… Но я считаю, это глупо ― знать об этом необходимо, хотя бы для общего развития. ― Гермиона превращается в нудную училку: у нее даже тон меняется на менторский, когда она садится на любимого конька.

― Вот интересно, зачем в «Листьях» пишут столько всего, что могут легко использовать злые волшебники? ― думает вслух Гарри, нервно комкая бумагу.

― Пожиратели не могут читать «Листья». ― Гермиона отбирает у него газету и любовно выпрямляет краешки. ― Она зашифрована от них, а также от их родственников.

Перед Гарри возникает картина: он сидит на краешке стула и читает Снейпу газету, а тот возмущается, что мадам Помфри прочитала ему какую-то скучную ерундовину вместо кое-чего важного о Темном Лорде. Через несколько дней Снейп способен сам удержать в руках газету, но это «Еженедельный пророк» ― Гарри помнит ту витиеватую красную надпись на первой странице.