Бумажный самолет

15 глава (Сердце в бинтах – эхо больного детства)

Герман, словно ангел-хранитель, уводил Лиду прочь от школы, от этого мерзкого фарса, который разыграл ее отец. Зачем он явился? Эта тень из прошлого, которую она отчаянно пыталась похоронить, вновь нависла над ней, словно зловещий призрак, готовый поглотить в пучине отчаяния. Его появление было подобно взрыву, разметавшему на мелкие кусочки её и без того хрупкий мир.

— Ты в порядке? — прошептал Герман, его голос дрожал от искренней тревоги, словно отголосок боли, разрывающей сердце Лиды.

— Зачем… зачем? — словно сломанная пластинка, повторяла она, ее слова звучали приглушенно и потерянно. — Столько лет его не было… Он исчез, словно его никогда и не существовало. А теперь… стоит передо мной, как ни в чем не бывало… Как будто он имеет право врываться в мою жизнь и все разрушать. Мой отец умер для меня в тот день, когда оставил нас. Предал…

Герман осторожно накрыл своей рукой её дрожащую ладонь. Его прикосновение, обычно такое теплое и надежное, сейчас ощущалось как тонкая нить, удерживающая ее от падения в бездну. По коже пробежали мурашки, вызывая сложную гамму чувств: страх и благодарность, холод и еле уловимый проблеск надежды.

— Если тебе станет хоть немного легче, расскажи, — предложил Герман мягко, его голос звучал с такой искренностью, что Лида почувствовала, как слёзы подступают к горлу. — Я буду слушать. Всё. Что угодно. А если не готова, это тоже нормально. Я подожду. Сколько потребуется. Я буду рядом.

Лида тяжело вздохнула, словно пытаясь выдохнуть всю ту горечь и обиду, которая душила ее изнутри.

— Я даже не знаю, как рассказать… — прошептала она, отводя взгляд. Воспоминания нахлынули на нее, словно неуправляемая волна, грозя смыть все на своем пути.

Лида помнила отца другим. Когда она была совсем маленькой, он казался ей самым сильным, самым добрым и самым любящим человеком в мире. Каждый вечер, возвращаясь с работы, Захар приносил ей небольшую игрушку — плюшевого мишку, куколку с шелковистыми волосами. Она с нетерпением ждала его прихода, прильнув к окну и высматривая его фигуру в толпе прохожих. Едва завидев его, она бросалась ему навстречу с радостным криком, и он подхватывал ее на руки, крепко прижимая к себе и осыпая поцелуями. В те моменты она чувствовала себя самой счастливой девочкой на свете. Но это было давно, в прошлой, счастливой жизни, от которой остались лишь блеклые воспоминания, словно выцветшие фотографии в старом альбоме.

В пять лет её мир рухнул, словно карточный домик. В один ужасный день Захар вернулся домой другим человеком. Его лицо было искажено злобой, а глаза метали молнии. Он начал кричать на маму, обвиняя ее во всех смертных грехах, в измене, в том, что Малика — ее младшая сестра — не его дочь. Он утверждал, что в его роду никогда не было психических заболеваний, что она принесла в их дом проклятие. Скандалы, ссоры, драки стали обычным явлением в их доме, словно зловещая музыка, сопровождающая трагедию. Лида, испуганная и растерянная, пряталась за маминой спиной, пытаясь понять, что происходит, словно наблюдая за разворачивающейся катастрофой.

С тех пор их жизнь превратилась в ад.

Ночами Лида засыпала под звуки родительских криков, а по утрам просыпалась в слезах, чувствуя себя маленькой и беззащитной. Она видела, как день за днем увядает ее мама, как цветок, лишенный солнца и воды, и знала, что ничего не может изменить. В её сердце поселился страх, холодный и липкий, и она боялась, что однажды всё рухнет окончательно, похоронив их под обломками.

Лида никогда не винила Малику в том, что она больна. Она, наоборот, чувствовала себя виноватой. Ей казалось, что именно она недостаточно хороша, недостаточно заботлива. Каждую ночь, глядя на спящую сестрёнку, она просила у нее прощения за то, что не может защитить её от этого жестокого мира, за то, что не может подарить ей счастливое детство.

Ее детство закончилось в тот день, когда Захар ушёл, навсегда оставив зияющую дыру в их жизнях. Он просто собрал вещи и ушёл, не сказав ни слова на прощание, словно они были для него чужими и ненужными людьми. Лида навсегда запомнила этот день, его пустые глаза, в которых не было ни капли сожаления. Это был день, когда она перестала верить в любовь, в доброту, в справедливость.

После ухода отца Лида быстро повзрослела, словно на нее надели непосильную ношу. Она забыла о детских играх, о мечтах и фантазиях, которые казались теперь наивными и глупыми. Ей пришлось взять на себя заботу о младшей сестре и помогать маме по хозяйству. Она стирала, готовила, убирала, присматривала за Маликой, работала, чтобы хоть как-то помочь матери прокормить семью. У нее не было времени на учебу, на развлечения, на себя. Она жила только ради близких, жертвуя всем ради них, словно отдавая себя без остатка.

Лида мечтала о другой жизни, о жизни, в которой не будет места страху, боли и унижению. О жизни, в которой она сможет быть счастливой и свободной, словно птица, вырвавшаяся из клетки. Но она понимала, что это всего лишь несбыточная мечта, иллюзия, которой никогда не суждено воплотиться в реальность.

Герман слушал её, не перебивая, не пытаясь утешить или дать совет. Он видел боль в её глазах, он чувствовал ее отчаяние, он понимал, что она переживает. Он знал, что сейчас ей нужны не слова, а просто его присутствие, его поддержка, словно невидимая рука, протянутая в темноте.

Он прекрасно понимал Лиду, ведь его собственное детство было не менее трагичным, словно они оба родились под несчастливой звездой. Мать бросила их, когда родился Давид, оставив Германа, еще совсем ребенка, с отцом и новорожденным братом, который с первых дней своей жизни боролся за каждый вдох. Она просто ушла, хлопнув дверью, словно они были для нее обузой, от которой она хотела избавиться как можно скорее. Герман до сих пор помнил ее равнодушный взгляд, не выражавший ни капли сожаления, словно она покидала не свою семью, а чужой дом. Он помнил, как в свои семь лет пытался накормить плачущего Давида, но молоко лилось мимо рта, пачкая его маленькое личико. В тот момент он почувствовал, что теперь он один, и ему придется нести ответственность за жизнь своего брата.