Бумажный зонт твоей души.

Пролог

Я открываю глаза, но вижу лишь воду.

Она всюду — тёплая, густая, пахнущая ржавчиной и хвоей. Я пытаюсь вдохнуть, и горло сжимается. Не могу. Не получается. Паника поднимается из живота к горлу, и я понимаю: это не вода. Это тьма. Жидкая, вязкая тьма, которая течёт не по земле, а сквозь само время.

Где я?

Пальцы сжимаются в кулак, ногти впиваются в ладонь. Боль. Значит, я ещё существую. Но где моё тело? Я не чувствую ног, не чувствую спины, только бесконечное падение в никуда.

И вдруг — свет.

Он приходит не сверху, а изнутри. Золотистый, дрожащий, как пламя свечи за рисовой бумагой. Я тянусь к нему, и тьма расступается. Я вижу берег. Горное озеро в кольце сосен. Вода неподвижна, как зеркало, и в ней отражается луна — огромная, неестественно близкая, цвета старого шёлка.

На берегу стоит женщина.

Её кимоно белее снега на вершине Фудзи. Длинные волосы распущены и касаются земли, но кончики их не пачкаются в грязи — они словно парят над травой. Она держит в руках бумажный зонт. Вагаса. Круглый, с алыми нитями по краю, он похож на распустившийся пион.

Я знаю эту женщину. Я всегда её знала.

— Ты опоздала, — говорит она, и голос её — шелест бамбуковой рощи на ветру. — Я ждала тебя до первой звезды.

Я пытаюсь ответить, но губы не слушаются. Вместо слов вырывается только пар — здесь холодно, очень холодно, хотя воздух неподвижен.

— Мне страшно, — наконец выдавливаю я. Голос чужой, слишком высокий, слишком хрупкий.

Женщина опускает зонт и смотрит на меня. Её глаза — два озера, в которых отражается та же луна. Только луна в её глазах — алая.

— Страх — это хорошо, — произносит она. — Страх означает, что ты ещё живая. Живые могут выбирать. Мёртвые — только помнить.

Она протягивает мне зонт. Я смотрю на него и понимаю: это не просто вещь. От бумаги исходит тепло. Оно пульсирует, как сердце маленькой птицы, которую однажды я нашла в саду с перебитым крылом.

— Возьми, — говорит женщина. — Это единственное, что защитит тебя от дождя.

— Но здесь нет дождя.

Она улыбается, и улыбка эта — трещина на фарфоровой маске. Прекрасная и пугающая одновременно.

— Будет.

Я протягиваю руку. Мои пальцы — детские. Маленькие, пухлые, с обкусанными ногтями. Почему у меня руки ребёнка? Я смотрю в отражение озера и вижу девочку лет семи в чужом, слишком взрослом кимоно. Мои волосы заплетены в тугую косу, а на щеке — царапина, свежая, ещё кровоточит.

— Кто ты? — спрашиваю я у женщины. — Ты моя мать?

— Уже нет, — отвечает она. — Я теперь — никто. Просто хранительница. Просто голос в бамбуке. Ты забудешь меня, едва проснёшься. Но этот зонт — запомни. Даже когда станешь взрослой. Даже когда разучишься верить в духов. Он будет ждать тебя в храме у восточных ворот. И когда придёт время — ты узнаешь, для чего он нужен.

Она отворачивается, и я вижу, что спины у неё нет. Только пустота, затянутая белым шёлком, и в этой пустоте медленно кружатся лепестки сакуры.

— Подожди! — кричу я. — Я не знаю, где храм! Я не знаю, когда придёт время!

Но она уже тает, как утренний туман над озером. Только голос ещё звучит, отражаясь от гор:

— Ты поймёшь. Когда встретишь того, чья душа спрятана под бумагой. Когда прикоснёшься к нему и не почувствуешь тепла. Когда сакура зацветёт в октябре… тогда вспомни обо мне. И беги.

Тьма возвращается. Мягкая, удушливая, она обнимает меня за плечи и тянет обратно — туда, где нет ни озера, ни луны, ни женщины в белом. Последнее, что я вижу перед тем, как провалиться в беспамятство, — бумажный зонт, падающий в воду.

Он не тонет.

Он плывёт к берегу.

Ко мне.

---

Просыпаюсь.

Снова этот сон. Мне двадцать два, я живу в токийской квартире-студии размером с обувную коробку, и каждое утро просыпаюсь с одним и тем же ощущением: что-то важное осталось там, в детстве. Что-то, что я должна найти.

Сегодня 15 октября. За окном моросит дождь. И где-то в районе Янака, у восточных ворот старого синтоистского храма, лепестки сакуры начинают падать на мокрый асфальт.