Бунтарка и король

Пролог

Я вырезала имя отца в седьмой раз.

Лезвие скользило по камню с тихим звуком, похожим на предсмертный хрип. Из-под стали сыпалась серая пыль и оседала на моих пальцах, смешивалась с запекшейся кровью под ногтями. Заостренная ложка, которую я две недели точила о стену, пока сокамерницы спали, меньше всего годилась для попытки гравировать. Но жалкое царапанье по камню работало – имя получилось кривым, глубоким и неправильным, как и все, что касалось отца.

Илай Шип.

Не Илай Бунтовщик, не Илай Предатель, не «бывший королевский маг, казненный за измену». Просто имя, несколько букв на стене тюрьмы Тернового Пика, куда меня бросили за то, что я посмела украсть хлеб и фрукты, когда патрульные не смотрели.

Вокруг стояла тишина. Каменные мешки Тернового Пика пахли кровью, ржавчиной и тем сладковато-приторным запахом, который появляется, когда кто-то умирает в соседней камере, а труп выносят только через три дня. Сейчас этот запах был особенно силен – значит, старик Сайлас наконец перестал кашлять. Я не плакала по нему. Он был вором, я – воровкой, в этом мире никто ни по ком не плачет.

Кроме меня, может быть, но тихо и только по ночам.

- Кончай царапать, - просипела с верхних нар Лиса. Ее не Лисой звали, но она была худущей, рыжей и воровала так же ловко, как я. Мы вместе просидели уже три месяца. Она знала про моего отца и была единственной, кто не сказал: «Он сам виноват».

- Почти готово, - ответила я, не оборачиваясь.

- И что дальше? – фыркнула она. – Будешь молиться камню?

- Буду хранить память.

- Ох, Кэт... – Лиса тяжело вздохнула. – Ты же понимаешь, что за это убьют?

- Знаю, - сказала я. И добавила тише, почти в стену: - Но сначала я убью его.

«Его» - это короля.

Кайнан Железный, который подписал указ о казни Илая Шипа семь лет назад и смотрел с балкона, как отцу отрубают голову, даже не моргнув.

Я помнила каждую деталь того дня: серое небо, мокрый эшафот, толпу, кричавшую: «предатель», хотя никто из них никогда не знал отца. Я стояла в третьем ряду, закутанная в чужой плащ, и впивалась ногтями в ладони так сильно, что кровь ползла по запястьям.

Тогда мне было двенадцать, сейчас – девятнадцать, и я больше не собираюсь стоять в толпе.

- Лиса, - я закончила последнюю букву, - ты веришь в знаки?

- Верю в сытый желудок и чистую воду.

- А я верю, что стены помнят написанное.

Я повернулась к ней. В свете масляной лампы, которую надзиратели забыли погасить – редкая удача, мое лицо выглядело как у призрака: бледное, с темными кругами под глазами и шрамом над бровью, оставленным одним из солдат короля. Каштановые волосы нечесаные и всклокоченные. Лиса смотрела на меня и молчала, явно зная этот взгляд человека, прошедшего точку невозврата.

- Ты правда думаешь, что сможешь добраться до дворца? – прошептала она.

- Не одна.

- Тогда с кем?

Я улыбнулась – или оскалилась. В любом случае даже в темноте камеры она выглядела почти безумной.

- Гильдия Отверженных, - сказала я. – Мы взорвем их шорохово Хранилище магии. Когда Кайнан останется без источника силы, его корона покатится по грязным улицам Эрданоса, а я буду смеяться.

Лиса отвернулась и даже не сказала «ты сошла с ума», хотя это была правда. Я сошла с ума семь лет назад, когда кусок окровавленной ткани от плаща отца упал к моим ногам, и я зажала его в кулаке и поклялась всем, что есть на свете: солнцем, луной, богами, которых я больше не просила о помощи, и тем адом, который ждал меня после смерти.

Поэтому либо умрет король, либо сгину я, пытаясь этого добиться.

В коридоре раздались скрипучие шаги. Металлический звон тяжелых сапог – ночная стража.

Я спрятала зазубренную ложку в карман рваной рубахи и села на нары, изображая смирение. Невинный взгляд сломленной девки: никто бы не заподозрил в такой дикую тварь, способную на бунт.

- Шип! – голос надзирателя разорвал тишину. – Выходи.

Я не двинулась.

- Кэтрин Шип, мать твою, ты оглохла? Выходи! К тебе посетитель.

Посетитель? В Терновом Пике? Меня никто не навещал три месяца. У меня не было родственников и друзей, которые не боялись – только Лиса, и она была здесь, со мной. Но Лиса лежала на верхних нарах и тоже выглядела удивленной.

Я поднялась. Ноги затекли. Пол был холодным, и когда я сделала шаг, каждый позвонок хрустнул, как сухая ветка. Три месяца в камере без движения и надежды – этого достаточно, чтобы человек забыл, как ходить.

- Кто? – спросила я, подходя к решетке.

- Увидишь.

Надзиратель открыл замок, послышался лязг металла. Я вышла в коридор, и слепящий оранжевый свет факелов ударил в глаза. Я сощурилась как крот. Мою кожу обдуло сквозняком, и я поняла, что забыла, как пахнет свобода: сырой камень, плесень, железо – это не свобода, но уже и не смерть.

Надзиратель повел меня в комнату для допросов. Я там уже была. Дважды. В первый раз меня били – хотели узнать, где остатки Гильдии. Я не сказала. Во второй раз пытали водой – заливали в горло, пока я не начала задыхаться. Тоже не сказала.