Буря Моретти.Tempesta

3 глава.

Когда самолёт снижался над Сицилией, казалось, что земля сама выдыхает тепло. Сквозь иллюминатор море выглядело густым, как нефть, а крыши домов — будто старые монеты, потемневшие от времени.
Я никогда не была в Европе, а теперь лечу знакомиться со своей “второй семьёй”. Отличная фраза для некролога.
На мне — белая рубашка и лёгкая бежевая юбка, волосы собраны, но выбившиеся пряди щекочут лицо. На шее цепочка — подарок мамы. Её способ напомнить, кто я, когда вокруг всё другое.
Когда самолёт приземлился, я глубоко вдохнула. Воздух пах солью, бензином и чем-то древним.

У аэропорта стояли чёрные машины. У каждой — мужчина в костюме, взгляд прямой, как прицел. Я сразу поняла, где мои.
Лоренцо стоял немного в стороне. Тёмный костюм, расстёгнутый воротник, взгляд, от которого хочется или спрятаться, или подраться. Рядом — парень с лёгкой улыбкой и более мягкими чертами.

— Добро пожаловать в Палермо, мисс Шортино, — сказал он,

— Я Чезаре, брат вашего будущего… — он чуть замялся, глядя на Лоренцо, — …палача.

— Рада познакомиться, — сказала я, улыбнувшись. — Вы первый, кто не пытался продать меня в этом путешествии.

Он рассмеялся.

— Тогда, может, всё не так плохо, как кажется.

Лоренцо молчал, только смотрел.

— Садись, — сказал он коротко.

В машине я чувствовала его присутствие, даже если он не двигался. От него исходило спокойствие, в котором можно было утонуть, если слишком долго смотреть.

Особняк Моретти стоял на холме, как храм. Белые колонны, каменные львы, запах лимонных деревьев.
Внутри всё выглядело как музей, где каждый предмет старше меня. Из соседней комнаты вышла женщина — высокая, статная, с серебром в волосах и мягкими глазами.

— Эмбер, — сказала она с акцентом. — Я Розалия, мать Лоренцо. Думаю, что ты меня помнишь. Добро пожаловать в наш дом.

Она обняла меня неожиданно тепло.

— Здесь все свои. Не бойся.

За её спиной Лоренцо стоял прямо, будто даже в собственном доме он на посту. Чезаре, наоборот, был лёгким, разговорчивым.

— Я покажу тебе дом, если хочешь. Только не говори Лоренцо, он считает, что гостей надо держать в одном крыле, чтобы не потерялись.

— А вы что, прячете трупы в другом? — спросила я.

— Иногда, — ответил он с серьёзным лицом.

Я рассмеялась впервые за день.

Они ужинали поздно. На столе — паста, вино, фрукты. Всё пахло слишком вкусно, чтобы злиться. Чезаре рассказывал истории: как случайно перепутал чужой мотоцикл с полицейским, как однажды на спор полез в колодец. Я смеялась.
Лоренцо ел молча. Только изредка поднимал взгляд, когда я смеялась слишком громко.

— Что? — спросила я однажды, встретившись с ним глазами.

— Ничего. Просто… шумно.

— Привыкайте. Я — американка. Мы говорим громко, чтобы заглушить совесть.

Уголок его губ чуть дрогнул.

— И чтобы никто не понял, когда врёте.

Чезаре вмешался:

— Хватит, брат. Мы же за ужином, а не на допросе.

Позже, в саду, я вышла подышать. Воздух пах лимоном и морем. Чезаре догнал меня.

— Не слушай его. Он просто… привык быть льдом.

— Значит, я должна быть огнём?

— Может, просто собой. Лёд иногда тает от света, не только от жара.

Я улыбнулась.

— Вы, кажется, слишком добры для этой семьи.

— Просто пока никто не заставил меня выбирать, кого убить.
Он сказал это спокойно, как факт. И вдруг стало ясно — за лёгкостью Чезаре скрывается тот же кодекс, что и у брата. Просто он носит маску света.

Позже, в комнате, я стояла у окна. Палермо мерцал огнями. Снизу, во дворе, Лоренцо разговаривал по телефону. Голос низкий, ровный. Он что-то сказал по-итальянски — и в этой речи было больше власти, чем в любом контракте отца.
Я смотрела, как он поднимает взгляд, словно чувствует, что я там. Мгновение — и наши взгляды встречаются. Холод и пламя снова. Но теперь в этом что-то новое. Любопытство.
Утро в Палермо началось с запаха кофе. Настоящего, горького, густого как грех. Я проснулась от солнечного света, пробивавшегося через ставни, и отдалённого звука итальянской речи. В этом доме люди говорили тихо, но уверенно, как будто каждое слово имело вес.
Я накинула лёгкий халат и вышла на балкон. Внизу — сад, где в воздухе пахло лимоном и жасмином. Где-то вдали слышались голоса мужчин, глухие, уверенные. Лоренцо, конечно, среди них. Ему не нужно было кричать, чтобы слушали.

Постучали в дверь.

— Можно? — в щёлку заглянул Чезаре. На нём была белая рубашка, рукава закатаны, волосы чуть растрёпаны.

— Если это приглашение сбежать из дома мафии, я согласна, — сказала я.

— Увы. Только на завтрак, — ответил он с невинной улыбкой.

— Мама хочет, чтобы ты спустилась.

Я закатила глаза, но улыбнулась.

— Ладно, веди. Только не дай мне случайно сесть на место Папы Моретти — я ещё не готова умирать.

— Расслабься, — сказал он, когда мы шли по длинному коридору. — У нас убивают только за предательство. Или за то, что кто-то съел последнюю пасту.

Я засмеялась, и смех эхом прошёлся по каменным стенам.

За столом уже сидела Розалия — в строгом платье, но с глазами, в которых было всё, кроме строгости. Рядом Лоренцо, с чашкой кофе и взглядом, в котором не было сна. Только контроль.

— Доброе утро, — сказала я, сев напротив. — Прекрасная погода для переговоров и нервных срывов.

— У нас не принято иметь срывы, — ответил Лоренцо спокойно. — Только решения.

Я пожала плечами.

— Значит, я принесла в дом немного американской демократии. Мы там любим срывы.

Чезаре тихо рассмеялся, но Лоренцо не улыбнулся.

— Здесь демократия не работает. Здесь слушают тех, кто выжил.

Розалия положила руку ему на плечо:

— Лоренцо, дай девочке привыкнуть. Это не Палермо, а она не одна из наших.

Он откинулся на спинку стула.

— Если хочет быть частью семьи — пусть учится.
Я посмотрела на него.

— Я не просила быть частью вашей семьи. Меня просто продали.