Буря Моретти.Tempesta

4 глава.

Дом Моретти жил по своим часам — старым, механическим, без стрелок для сна. Я начала привыкать к этому ритму: к шагам охраны под окнами, к запаху кофе в шесть утра, к звонким голосам на итальянском, к вечерам, когда солнце тонет в море, будто кто-то гасит огонь, не желая, чтобы кто-то видел правду.
Сегодня всё казалось обычным.
Я завтракала с Розалией и Мирабеллой — девочкой с темно-каштановыми кудрями и глазами цвета шоколада. Она всё время говорила, быстро, с восторгом.

— Ты красивая, — сказала она с неожиданной прямотой. — Я думала, американки будут холодными, как кола со льдом.

— А ты, — улыбнулась я, — не такая, как я представляла итальянцев. Ты смешная.

— Это потому, что я не Дон, — ответила она с детской уверенностью. — Папа говорит, Дон не должен быть смешным.

Розалия улыбнулась, а в её глазах промелькнула усталость, которая не имела возраста. Я вспомнила Лоренцо — его молчание, когда мы ужинаем, и то, как он смотрит на всех сразу и на никого конкретно. Иногда мне кажется, что он живёт в мире, где воздух сделан из приказов.

После завтрака я пошла по саду. Море мерцало за холмами, воздух был густой, сладкий. Виноградники шумели, как море.
Чезаре где-то смеялся с рабочими, а я, сама не зная зачем, свернула за хозяйственную постройку. Там пахло пылью, металлом и чем-то чужим.
И вдруг услышала голоса.
Один из них — низкий, холодный, узнаваемый. Лоренцо. Второй — дрожащий, чужой. Итальянские слова срывались, обрывались, будто кто-то молил, клялся, оправдывался.
Я не видела, что происходит. Только слышала. И поняла, что этот разговор не о бизнесе. Что-то в тоне Лоренцо заставило кожу покрыться мурашками: ровный, спокоен, без злобы — но безжалостен.
Потом — громкий звук и тишина. Пауза, в которой сердце пропускает удар.
Я отступила, почти на цыпочках, и, когда вернулась к дому, руки дрожали. На запястье блестел браслет, отражая солнце. Я смотрела на это крошечное сверкание, чтобы не думать о том, что только что услышала.

За обедом он был таким, как всегда — спокойным. Чезаре что-то рассказывал, Мирабелла рисовала вилкой круги на тарелке. Лоренцо ел молча, будто ничего не случилось.
Я смотрела на него, пытаясь увидеть хоть один след, хоть тень. Ничего.

— Ты плохо выглядишь, — сказал он тихо, не поднимая глаз.

— Серьёзно? А я думала, у меня просто новый стиль — «свидетель мафиозного утра».

Он всё же поднял взгляд.

— Ты следила за мной? Ты была там?

— Где? — спросила я, хотя знала.

Он медленно поставил бокал.

— Не ходи туда, где тебе не место.

— А где моё место, Лоренцо? На витрине между кольцом и фамилией?

Мирабелла перестала шевелиться. Розалия тихо сказала:

— Дети, хватит.

Но он не сводил с меня глаз. И в них не было злости. Только странное, уставшее понимание.

Позже, когда солнце садилось, я сидела на ступенях у сада. Мирабелла принесла лимонад.

— Ты злишься на него? — спросила она.

— Не знаю. Наверное, боюсь.

— Папа говорит, Лоренцо делает то, что должен. Всегда.

— А тебе не страшно жить с людьми, которые могут убить?

Она задумалась.

— Иногда. Но Лоренцо… он не злой. Просто холодный. Как камень, который лежит на солнце — вроде бы греется, но внутри остаётся холодным.

Я посмотрела на неё, на её детское лицо, и вдруг поняла, что она говорит правду. Он не злой. Он просто другой.

Поздно ночью я услышала, как он вернулся. Шаги по коридору, тихие, тяжёлые. Я не выдержала и вышла.

— Ты не спишь, — сказал он.

— После всего, что я сегодня слышала, — вряд ли.

Он остановился, прислонился к стене. Свет из окна скользил по его лицу, делая его старше, чем он был.

— Это была необходимость, — сказал он.

— Я вроде и не спрашивала.

— Но хочешь знать.

Я молчала. Он сделал шаг ближе. Запах табака, кожи, соли.

— Ты думаешь, я чудовище?

— Думаю, ты человек, которому не оставили выбора.

На секунду в его глазах мелькнуло что-то живое — усталость, вина, возможно боль.

— Ты ещё не понимаешь этот мир, — сказал он.

— Может быть. Но я хочу понять тебя.

Он посмотрел долго, слишком долго. Потом тихо произнёс:

— Тогда будь осторожна, Эмбер. Когда начинаешь понимать тьму — она начинает понимать тебя.

И ушёл.

Я осталась одна в коридоре, где пахло морем и металлом. Сердце билось быстро, и где-то внутри росло странное, пугающее чувство. Не страх. Не ненависть. Что-то другое.
Что-то, что нельзя было назвать. Ещё.