Буря Моретти.Tempesta

10 глава.

Я решила сделать паузу.

Отказаться от героических попыток «достучаться» до мужа через ризотто, мини-платья и драмы уровня бродвейского мюзикла. На время — просто поставить себя на паузу, вдохнуть и перестать требовать от Лоренцо того, чего у него, по всей видимости, нет.

Утро началось как будто для людей с нормальной жизнью: кофе, книга в руках, солнечные блики на подносе. Я устроилась в гостиной — там, где свет падал мягко, и можно было притвориться, что мир вокруг — обычный мир с обычными проблемами. Книга была спасением: толстая, с правильными словами, в которых можно было спрятать зубы собственных мыслей. Я читала и делала вид, что по сути читаю, а не наблюдаю за дверью.
Он вернулся раньше, и это было почти невероятно. Открылась дверь, и в проёме показалась фигура, которую я сейчас называла своим мужем — всё равно что приставлять к себе нужный термин с наклейкой «временно».
— Доброе утро, — сказал он, как будто это был простой факт природы, нечто, что не требует ответа, как «солнце встаёт на востоке».

— Доброе утро, — ответила я.

И, да, я даже не приподняла глаз от страницы. Он прошёл мимо, не задерживаясь, не посмотрел в мою сторону. Просто прошёл, как будто я — красивая картина в гостиной, от которой ничего не зависит.
Сердце слегка ёкнуло, но я держалась. Я ведь решила отступить. Не смотреть в его сторону под каждым предлогом, не требовать, не выстраивать планы «как стать заметной для Лоренцо».
Вчерашняя ночь сидела у меня где-то в груди — тяжёлое, липкое ощущение, которое нельзя выбросить, как тарелку. Я плакала, потом решила еще раз пойти в его спальню.
Я думала, что разорву пару его рубашек (символически), но в итоге просто устроила беспорядок — ткань, носки, всё смешалось. Я думала, это будет акт освобождения.
И вот он входит, видит этот театр — и я понимаю: он видит не только беспорядок.
Он быстро вернулся ко мне в зал, его глаза стали угольками. Он подошёл ко мне и, не стесняясь, одной рукой оттолкнул книгу, мои страницы лесом врезались в стену и разлетелись по полу.
— Чёрт, что с тобой происходит?!
Я замерла, сердце в горле, и попыталась объяснить, ещё не оправдавшись, но с трудом, в попытке собрать слова в нормальный порядок:

— Я… я нашла красные стринги в шкафу. Мне это сложно принять, что ты хранишь чужие трусы как трофей.
Он хохотнул — не добрый смех, а сухой, выжатый.
— Трофей? — повторил он, как будто это слово было ему чуждо. — Это — моя жизнь вне этого дома. Ты не должна туда лезть.
— Значит, твоя «жизнь» на стороне не должна меня волновать? — сказала я, и моё голос дрогнул. — Меня не должно волновать, когда ты приходишь домой и пахнешь чужими духами? Когда даже не садишься со мной за стол?
Он посмотрел на меня так, будто я задала неудобный экзамен.

— По-твоему, Эмбер, я должен сидеть и есть с тобой каждый вечер, обсуждать меню и делиться подробностями? У меня есть дела поважнее завтрака.
Его губы сплюснулись, и в следующий миг он схватил моё запястье. Рука была сильной и холодной, как сталь. Он не поднимал на меня руку по-угрозливому, скорее — удерживал, будто я могла разлететься в щепки от слов.
— Убери то, что ты там устроила, — сказал он ровным, опасно спокойным тоном. — И устраивай мне больше сцен.
И буквально — ушёл. Дверь хлопнула с гулким звуком, который продолжил резонировать в моём животе.
Я осталась стоять, с пустыми глазами и с запястьем, где его пальцы оставили тепловой отпечаток. Валентино, который стоял в тени коридора, выскользнул чуть вперёд. Его лицо было хмуро, губы поджаты. Он поглядел на меня как на человека, с кем нельзя не сочувствовать, но и нельзя открыто вмешиваться.
— Синьора? — тихо спросил он. Я только качнула головой. Слезы медленно появились у глаз — не праздничные, не громкие, а те, что подступают к горлу и мешают дышать. Я пошла к нему в комнату. Мои руки думали быстрее, чем я — я начала подбирать разбросанные вещи, собирать разорванные рубашки, убирать хаос, который сама натворила. Руки тряслись, и это было стыдно: взрослой женщине не подобало пускать слёзы из-за трусов в ящике и из-за того, что муж не живет со мной душой.
Я убирала, и каждое движение казалось мне актом какого-то покаяния: за то, что заглядывала туда, куда не следовало; за то, что ожидала от него простого человеческого участия, за то, что не смогла быть спокойной и сильной, как он, тот, кто держит власть.
Валентино молча помогал: складывал вещи, аккуратно сворачивая хлопок и шёлк. Он бросил на меня взгляд — грустный, с оттенком «я бы хотел помочь».
Я вытерла лицо. Слезы оставили солёный след, но в уголке губ заиграла ироничная усмешка, потому что я знала — выгляжу смешно.
Я снова взялась за вещи. Убираться — терапия. Пожалуй, самая практичная, если не самая утешительная. Каждый свёрнутый носок был как маленькая победа. Но где-то глубоко в груди сидел холод — не тот, который уходит вместе с уборкой. Это было понимание: если я хочу чего-то другого, мне придётся сделать больше, чем готовить ризотто и покупать сорочки. Мне придётся либо принять правила игры, либо менять её. А менять правила, похоже, означало взять в руки молоток по-героическому масштабу — и я пока что не была уверена, хватит ли у меня сил.
Когда всё лежало в относительном порядке, я вышла в гостиную.

За окном Лас-Вегас светился, как выжатый цитрус: ярко и без пощады. Я думала о том, как странно устроена власть: она вешает на людей ярлыки и ожидает, что они будут жить по ним. Мне вдруг захотелось расстегнуть все ярлыки — и он, и я — и посмотреть, что под ними.
Я села за стол, взяла чистый лист бумаги и, вместо того чтобы писать письмо (письмо, как правило, — оружие слабых), написала список. Список того, что мне не нравится. Список того, что может изменить наш дом. Список небольших шагов, с которых можно попробовать.
Валентино молча поставил передо мной чашку чая. Его жест был прост и человечен.

— Спасибо, — сказала я.