Буря Моретти.Tempesta

18 глава.

Пустыня за окнами будто выжгла все звуки. Ни гудков, ни смеха, ни блеска Вегаса — только ровное урчание мотора и редкий шорох шин по песку. Я сидела, глядя в темноту, пока отражение Лоренцо в стекле время от времени бросало на меня взгляд — не злой, не холодный, просто усталый.

— Куда мы едем? — спросила я, когда тишина стала звенеть.

— Увидишь, — коротко ответил он. Голос был низкий, хриплый, будто он давно не говорил по-человечески, только приказы отдавал.

Минут через тридцать дорога свернула к воде. Там, где темнота становится синей, стоял дом — небольшой, деревянный, с террасой, на которой висели фонари. Свет от них дрожал на воде.

— Дом у озера, — сказал он, глуша мотор. — Тут тихо. Никого нет.

«Никого нет» — его любимая фраза. Она могла значить всё, что угодно: от «безопасно» до «осторожно».
Я вышла из машины, обняв себя руками. Воздух был прохладным, пах хвоей и дождём. Лоренцо открыл дверь, пропуская меня вперёд. В доме горел камин, пламя играло на его лице — и впервые за долгое время я увидела не гранит, а живую кожу, с усталостью под глазами, с тенью от щетины, с какой-то тихой болью в уголках губ.

— Здесь я бываю редко, — сказал он, наливая нам по бокалу вина. — Обычно, когда нужно… вспомнить, кто я.

Он сел напротив, на диван. Я почувствовала, что этот вечер будет не похож на все предыдущие. Не про власть. Не про холод. Не про стену между нами.

— Я не знаю, как тебе объяснить, — сказал он, глядя в бокал, а потом поднял взгляд. — Меня учили быть камнем. Когда тебе восемь, и отец говорит, что слабость — это позор, ты веришь. Ты перестаёшь плакать, перестаёшь смеяться. Ты учишься стоять прямо, даже если внутри кричишь.

Я слушала. Не перебивала. Лоренцо не любил, когда его перебивают — но в тот момент, кажется, он даже не помнил бы об этом.

— Мама пыталась… — он замолчал, подбирая слова, — дать мне то, чего нельзя было иметь в нашем доме. Тепло. Но отец за это орал, говорил, что из меня вырастет «мягкотелый». Она перестала. При мне — перестала. Я помню, как однажды она обняла меня, а отец зашёл. После этого я не видел её неделю.

Он говорил спокойно, но в каждой паузе чувствовался треск старых ран. Я сидела, не отрывая взгляда. Он не просил жалости. Просто говорил.

— Я привык, что всё в жизни — долг. Даже чувства. Хочешь уважения — заслужи. Хочешь любви — не смей. Она делает слабым. А потом появился ты, — он на мгновение замолчал, — и всё стало… неправильно.

Я замерла. Он не говорил это, как признание. Скорее — как диагноз.

— Когда ты смотришь на меня, я не понимаю, чего ты хочешь. Ты улыбаешься — и я не знаю, радоваться или ждать удара. Когда ты злишься — мне легче. Это знакомо. А вот когда ты молчишь… я теряюсь.

Он отставил бокал и прошёлся по комнате. Свет от камина резал его силуэт, плечи, руки — всё это движение силы, в которой теперь появилось что-то растерянное.

— Я не умею по-другому, Эмбер, — сказал он наконец. — Я могу защищать, обеспечивать, убирать с дороги любого, кто тебе навредит. Но я не умею… быть рядом.

Сердце тихо стукнуло.

— А ты пробовал? — спросила я.

Он посмотрел на меня — долго, прямо, будто искал, правда ли я это сказала. Потом тихо сел рядом. Расстояние между нами уменьшилось, но всё ещё оставалось безопасным.

— Сейчас пробую, — сказал он.

В комнате стало так тихо, что слышно было, как потрескивают поленья. Я почувствовала, что у меня по коже прошёл ток. Не от страсти — от осознания, что, возможно, прямо сейчас Лоренцо Моретти впервые в жизни не играет.
Он протянул руку, будто хотел коснуться моего лица, но остановился в сантиметре. Я накрыла его ладонь своей. На мгновение он замер — будто не верил, что прикосновение может быть не командой, а ответом.

— Ты замёрзла, — сказал он, хотя это было ложью.

— Нет, — ответила я.

Мы так и сидели — он с глазами, полными сдержанного жара, я — с комом в горле и странным, непривычным спокойствием.
За окном отражалось пламя камина, а на воде светились звёзды. Я поняла, что, возможно, это и есть начало — не любви, не привязанности, а чего-то более редкого: доверия между людьми, которые всю жизнь боялись быть живыми.

Кухня оказалась маленькой, но уютной. Я открыла шкаф и как обычно, взялась искать посуду, когда он тихо подошёл сзади.
— Что ты делаешь?

— Собираюсь спасать тебя от твоего голода. Ты ведь ешь не только контракты и отчёты?

Он хмыкнул — почти улыбнулся.

— Если я умру от твоей кулинарии, я сам буду виноват.

И вот мы стояли рядом: он нарезал овощи — слишком аккуратно, будто планировал покушение на помидоры, — а я пыталась не обжечься, поджаривая курицу. Когда я посолила дважды, он взял у меня ложку и попробовал.

— Съедобно, — сказал с видом кулинарного критика.

— Съедобно? Да ты просто в восторге, признайся.

Он не ответил. Только посмотрел так, что я вдруг почувствовала — где-то внутри меня всё замедляется. Его взгляд был не ледяным, не жестким. Просто живым.
Мы ели прямо на кухне, за маленьким деревянным столом. Без слов. Только редкий стук вилок и треск свечи на подоконнике. Я чувствовала, как с каждой минутой напряжение между нами меняется. Не исчезает, а будто растворяется, становится чем-то новым, мягким.

— Я не привык… к этому, — тихо сказал он, глядя в окно. — К чему? — К тишине, которая не давит. К ужину, который не превращается в отчёт.

И тогда он начал говорить — не поднимая на меня взгляда. Про то, как отец учил его стрелять, когда другие дети учились читать. Про то, как в девять лет он впервые нажал на курок, не чувствуя ничего. Про мать, которой запрещали обнимать сына, чтобы не «размягчить его характер».
Он говорил глухо, без жалости к себе. А я слушала и чувствовала, как будто внутри что-то ломается. Всё то, что я считала холодностью, оказалось просто шрамами, слишком старыми, чтобы их лечить.

— Я не умею… — он запнулся, — я не знаю, как реагировать, когда ко мне тянутся с добром. Мне легче оттолкнуть, чем принять.