Буря Моретти.Tempesta

22 глава.

ЛОРЕНЦО

Мир пахнет порохом, кожей и дорогим виски. А ещё — ответственностью. Она тяжелее любого пистолета, что когда-либо лежал у меня в руке.
Сегодня — не просто вечер. Сегодня Джеймс Шортино официально уходит в отставку, а я — становлюсь Доном Синдиката. Лас-Вегас теперь мой. Мой до последней пылинки в воздухе, до каждого удара неона по стеклу, до каждой сделки, совершаемой под покровом ночи.
В зеркале я вижу своё отражение — строгий чёрный костюм, белая рубашка, галстук, завязанный идеальным узлом. Воротник чуть давит, но я привык к давлению. Оно со мной с девяти лет.

— Волнуешься? — мягкий голос за спиной вырывает меня из мыслей. Эмбер. Стоит в дверях, красивая до боли. На ней бордовое платье — обтягивающее, с открытыми плечами. Ткань переливается, как кровь под солнцем. Она — огонь в мире, где всё давно остыло.

— Нет, — отвечаю спокойно, хотя на секунду мой пульс сбивается. — Доны не волнуются.

— Конечно, — усмехается она, скрестив руки. — Просто слегка обмениваются кислородом быстрее, чем обычно.

Я фыркаю.

— Иди сюда. Она подходит ближе, запах её духов — сладкий, тёплый, слишком земной для этого холодного дома. — Ты выглядишь… — я задерживаю взгляд на её губах, — опасно.

— Цель достигнута, — улыбается она. — Ты тоже ничего, Дон Синдиката.

Мы идём к машине. Я открываю перед ней дверь, и, когда она протягивает руку, чтобы опереться на моё плечо, я не просто беру её ладонь — я переплетаю наши пальцы. Её пальцы — тонкие, хрупкие, мои — сильные, обожжённые порохом. Контраст, который чувствуется даже через тишину. Она не отдёргивает руку. Только слегка улыбается.

— Ты ведь специально это сделал, — тихо говорит она.

— Что именно? — Переплёл пальцы. Чтобы все видели.

Я смотрю вперёд, на тёмную дорогу.

— Чтобы ты почувствовала.

Собрание проходит в «Империале» — роскошном зале с мраморными колоннами и хрустальными люстрами, в котором даже воздух пропитан деньгами и властью. За длинным столом — главы всех крупных семей Америки. Старики с кольцами на пальцах, мужчины с холодными глазами, женщины в шёлке и бриллиантах. Каждый из них знает, кто я. Каждый из них пришёл увидеть, как я возьму то, что принадлежит мне по праву.
Джеймс сидит в центре. Седой, но всё ещё с тем же острым взглядом, который когда-то загонял страх даже в меня.

— Лоренцо Моретти, — говорит он громко, когда я встаю. — Сегодня я передаю тебе власть Синдиката. Ты доказал, что достоин. Он снимает с пальца кольцо — символ Дона, тяжёлое, золотое, с гравировкой змеи, кусающей свой хвост. — Отныне ты — Дон Америки.

Тишина падает на зал, как занавес. Я беру кольцо, надеваю на палец. И чувствую, как мир в очередной раз меняется. Я больше не сын Рензо. Я — власть. Закон. Кара.

Смотрю на Эмбер. Она сидит рядом, немного в стороне, но в её глазах — гордость. Настоящая. Без слов. И впервые за долгие годы я чувствую… покой. Не слабость, не сомнение. А покой, как будто наконец-то всё встало на место.

— С этого дня, — говорю я, — Синдикат не просто бизнес. Это семья. И честь каждого из нас — дороже денег.

Гул одобрения прокатывается по залу. Мужчины поднимают бокалы. Эмбер тоже. Её улыбка — тонкая, тихая.

Позже, когда вечер подходит к концу, я выхожу на террасу. Сигара, виски, тишина. Эмбер подходит, в руках — бокал шампанского.

— Ну что, Дон, теперь ты главный, — говорит она.

— Был им всегда, — отвечаю спокойно.

Она усмехается.

— Конечно, скромность твоя вечно поражает.

Я отвожу взгляд от огней города и смотрю на неё.

— Знаешь, — тихо говорю, — раньше я думал, что мне не нужна жена. Что это просто сделка.

Она поднимает брови.

— А теперь?

— Теперь я думаю, что без тебя всё это не имело бы смысла.

Она молчит. Смотрит на меня. Я вижу, как дрогнули её ресницы. Потом она делает шаг ближе. И прежде чем я успеваю что-то сказать, она кладёт руку мне на грудь и тянется к губам. Поцелуй — не робкий. Решительный. Тёплый. Настоящий.
Когда она отстраняется, я вижу, как на её губах играет тень улыбки.

— Поздравляю, Дон, — шепчет она. — Теперь ты действительно мой.
А я, впервые за много лет, не спорю. Потому что, кажется, именно в этот момент понимаю — она тоже моя.