Буря Моретти.Tempesta

25 глава.

Если бы кто-то пару лет назад сказал , что я окажусь в Италии, в доме семьи Моретти, — я бы рассмеялась и сказала: «Скорее я выйду замуж за итальянского мафиози». Вот только теперь смеяться было не над чем. Потому что именно это и произошло.

Мы с Лоренцо ехали по старой дороге, петлявшей вдоль моря. Воздух здесь был другой — густой, тёплый, пропитанный запахом моря и свежих апельсинов. Волны разбивались о камни, солнце клонилось к закату, и всё вокруг будто светилось. Я прижала лоб к стеклу

— Палермо выглядел как декорации к фильму: узкие улицы, бельё на верёвках между домами, крики детей и звон мопедов.

И как бы я ни старалась, улыбка всё равно проскользнула.

— Нравится? — спросил Лоренцо, не отрывая взгляда от дороги.

— Вполне, — ответила я.

— Но если ты скажешь, что купался в этом море в детстве, я тебе не поверю.

— Почему?

— Слишком холодный для моря, — сказала я и повернулась к нему. — Оно не твоего темперамента.

Он усмехнулся уголком губ. Маленькая победа — одна улыбка Моретти в день.

Дом стоял на холме — большой, каменный, окружённый лимонными деревьями. На крыльце уже стояли Рензо и Розалия, родители Лоренцо. Он стал чуть напряжённее, как будто снова превратился в того мальчишку, которого заставляли быть мужчиной слишком рано.
Розалия первой подошла, обняла сына, потом — меня. Её руки пахли розмарином и мукой.

— Добро пожаловать, Эмбер.

— Спасибо, синьора, — улыбнулась я.

— Голубушка, называй меня по имени.

Рензо — высокий, сухой, с орлиным взглядом, просто кивнул. Его присутствие было тяжёлым, почти физическим.

— Рад видеть, — сказал он коротко, и я сразу поняла, в кого Лоренцо такой.

В доме нас ждали Чезаре и его невеста — Ливия Капелло. Она была маленькой, словно фарфоровая кукла, но с глазами, в которых читался огонь. Тёмные кудри, лёгкий акцент и то особое итальянское обаяние, которое невозможно подделать.

— Ты та самая Эмбер, — сказала она, улыбаясь, — теперь понимаю, почему все мужчины в Лас-Вегасе нервничают.

— Я просто хороша в этом, — подмигнула я. Она рассмеялась, и я сразу поняла — мы подружимся.

Чезаре держал Ливию за руку, почти не отпуская. Брак по расчёту или нет — в их взглядах была искра. И это… кольнуло. Не ревностью — чем-то другим. Надеждой, может?

После ужина, когда солнце окончательно скрылось за морем, Лоренцо предложил прогуляться по городу. — Я хочу показать тебе настоящий Палермо, — сказал он.
Мы шли по узким улочкам, мимо лавок, где торговали оливками, мимо бабушек, ругающихся с соседями на балконе, и музыкантов, играющих на углу. Я ловила каждый запах, каждый звук, и всё это было так живо, что хотелось запомнить навсегда.

— Здесь я рос, — сказал Лоренцо, остановившись у старой каменной церкви. — Когда мне было восемь, отец впервые сказал, что я должен стать мужчиной.

— А когда ты стал?

Он посмотрел на меня, и в его взгляде мелькнула боль, почти невидимая.

— В девять.

Я знала его историю, поэтому не стала задавать вопросы. Он и так сказал больше, чем обычно. Мы подошли к пирсу. Вода мерцала в свете фонарей, тихо шептала о камни. Лоренцо стоял рядом, руки в карманах, а я — рядом с ним, глядя в темноту.

— Тебе не страшно возвращаться сюда? — спросила я.

— Раньше было.

— А теперь?

Он повернулся ко мне.

— Теперь есть кому показать свой город.

Я не смогла ответить. Просто стояла, чувствуя, как ветер играет с моими волосами, а где-то внутри рождается то самое чувство, которого я боялась больше всего — нежность.

На обратном пути я заметила, как дети смеялись и гонялись за мячом по площади. Один из них подбежал и врезался в Лоренцо. Он замер, потом опустился на одно колено, протянул мальчику мяч и сказал что-то по-итальянски, мягко, почти отечески. И я поняла — он не холодный. Он просто долго не знал, что значит быть тёплым.

ЛОРЕНЦО

Ночь за окном была тихой — редкий случай для этого города, где даже воздух звенит от жизни. Я не мог уснуть. Эмбер лежала рядом, всего в нескольких сантиметрах от меня, укрывшись легким покрывалом, и, кажется, дышала ровнее, чем я. Свет луны скользил по её лицу — мягкому, живому, до боли настоящему.
Я помнил каждую линию её шеи, каждый изгиб плеч, будто выучил наизусть. И это пугало. Не потому, что она мне безразлична. А потому что слишком многое во мне ломалось, когда я смотрел на неё.
Меня учили подавлять слабость. В восемь лет я впервые держал в руках пистолет. В девять — впервые убил. Папа сказал тогда: «Теперь ты мужчина, Лоренцо. Мужчины не чувствуют». Но сейчас — черт возьми, я чувствовал.
Эмбер перевернулась на бок и неосознанно прижалась ближе. Её волосы коснулись моей щеки, пахли жасмином и домом. Домом. Слово, которого я никогда не понимал, пока не появилась она.

— Не спишь? — прошептала она, не открывая глаз.

— Нет, — ответил я, почти хрипло.

— Что-то случилось?

— Нет. Просто… ты слишком близко.

Она усмехнулась.

— Разве это проблема, синьор Моретти?

Я посмотрел на неё — глаза в полумраке блестели, губы чуть приоткрыты, дыхание сбивчивое. Это было не про игру, не про сарказм. Между нами что-то тянулось, тонкое, как натянутая струна.
Я поднял руку, осторожно провел пальцами по её щеке. Она не отстранилась.

— Ты знаешь, Эмбер… я не умею быть таким, как нужно.

— Таким — это каким?

— Тем, кто… чувствует.

Она молчала. А я, черт побери, хотел услышать хоть одно слово — но она просто смотрела. Так, будто видела во мне не монстра, не дона, а человека.
Я придвинулся ближе, чувствуя, как жар от её тела проникает под кожу.

— Если я сейчас тебя поцелую, — прошептал я, — ты не уйдешь?

— Попробуй.

И я попробовал. Медленно. Осторожно. Как будто боялся, что если коснусь сильнее — она исчезнет. Её губы мягкие, тёплые, с привкусом сна и молчаливого прощения.
Всё, что я когда-то прятал, вырвалось наружу. Руки сами нашли её талию, прижали к себе, дыхание сбилось. Эмбер ответила — не робко, не неуверенно, а так, будто и правда ждала этого момента.
Между нами осталась только луна, да наши сердца, бьющиеся в унисон. Я остановился первым — не потому что не хотел, а потому что слишком хотел.