Буря Моретти.Tempesta

29 глава.

ЛОРЕНЦО

Эмбер в последнее время изменилась.

Я замечал каждую мелочь — слишком тихая, слишком задумчивая, слишком часто бледнеет и прижимает ладонь к губам, будто что-то внутри сворачивается.
Она говорила, что просто устала. Что это гормоны. Что всё хорошо. Но, чёрт возьми, я видел, как дрожали её пальцы, когда она наливала себе чай, и как быстро отворачивалась, когда я ловил её взгляд. Эмбер никогда не умела врать, и сейчас она явно что-то скрывала.

Я решил не давить. Не потому что не хотел знать — а потому что понял, если начну требовать правду, она замкнётся. Она не из тех женщин, кто поддаётся приказам. Её надо раскрывать, а не ломать.

Вечером я вышел из кабинета, хотел просто умыться. Она, как обычно, уже спала — закутавшись в одеяло, как маленькая, будто боялась мира вокруг. Я тихо вошёл в ванную.
Там всё было аккуратно, как всегда. На полке — её духи, кремы, косметичка. Я взял полотенце, и случайно локтем задел косметичку — она чуть приоткрылась.
Я не собирался копаться. Но взгляд сам упал на белый предмет, торчащий краешком изнутри. Тонкая пластиковая полоска с голубой крышечкой.

Я замер. Рука сама потянулась. Вытащил. И увидел.

Две ярко-красные линии.

Тишина.

Абсолютная, вязкая, как перед выстрелом.

Я смотрел на этот тест, и будто в груди что-то щёлкнуло. Не страх. Не гнев. Скорее — оглушающая волна чего-то, от чего перехватывало дыхание.

Беременна.
Моя жена. От меня.
Боже.

Я присел на край ванной, сжал тест в ладони, будто он мог дать ответы, которых не существовало. Столько лет я жил, не позволяя себе чувств. Не позволял себе думать, что могу быть чем-то большим, чем оружие, приказ, власть.
А теперь — новая жизнь. Часть меня. И — часть её.
Почему она не сказала? Она думает, что я не приму это? Что я слишком холоден, чтобы радоваться? Или боится, что я увижу в ребёнке угрозу своей системе, как мой отец видел во мне?

В голове гудело. Я видел её лицо, когда она смеётся. Когда спорит со мной. Когда засыпает на моём плече. Я не просто привык к ней. Я… живу ею.

Может, именно этого она ждёт — чтобы я сам понял. Чтобы признался?

Я убрал тест обратно, аккуратно, как хрупкую тайну. Посмотрел на своё отражение в зеркале — взгляд, к которому привыкли бояться подчинённые. Но впервые в нём не было льда. Только растерянность и тихий ужас от того, что я чувствую.
Вернувшись в спальню, я встал у кровати. Эмбер спала, прижавшись к подушке, её ресницы дрожали, будто ей снилось что-то беспокойное. Я медленно опустился рядом, провёл пальцами по её щеке.

— Что же ты со мной делаешь, Эмбер? — прошептал я едва слышно.
И впервые за много лет не знал, как поступить.

Я проснулся раньше обычного. Редкость для меня — обычно это она, с чашкой кофе и растрёпанными волосами, тихо ходит по дому, думая, что я не замечаю. Но сегодня я не спал всю ночь.
Образ этого теста стоял перед глазами, будто выжженный на сетчатке. Две полоски, два крика. И ни одного слова от неё.

Она всё ещё спала, свернувшись клубком. Я смотрел на неё — на спокойное дыхание, на лёгкую складку между бровей, что появлялась, когда ей снился беспокойный сон. И впервые в жизни мне захотелось защитить кого-то не потому, что должен, а потому, что без этого просто не смогу.

Я тихо вышел из спальни и спустился на кухню. Валентино, верный как тень, уже был на месте — пил кофе и делал вид, что не удивлён, увидев меня в халате.

— Что-то случилось, синьор? — спросил он.

— Нет, — коротко ответил я. — Просто… завтрак хочу приготовить.

Он чуть не поперхнулся кофе.

— Простите… вы хотите… что?

— Ты ослышался, — бросил я холодно, но уголок губ всё же дрогнул. — Иди займись охраной.

Я не умел готовить. Совсем. Но, черт побери, я — Дон Моретти. Если я могу подписывать контракты на миллионы и вести переговоры с людьми, у которых руки по локоть в крови, я точно справлюсь с яичницей. Правда?

Нет.

Половина кухни в дыму, хлеб сгорел, а масло решило устроить мне маленький пожар. Валентино даже не пытался скрыть усмешку, когда заглянул проверить.

— Может, вызвать шеф-повара, синьор?

— Выйди, пока я не передумал быть добрым, — процедил я.

Когда Эмбер спустилась, я уже привёл кухню в порядок. На столе стояли два кофе, тосты и омлет — кривоватый, но съедобный.
Она остановилась у двери, в шелковом халате, и недоверчиво приподняла бровь.

— Это ты… приготовил?

— А ты видишь кого-то ещё?

Она подошла ближе, улыбнувшись.

— Валентино? У него руки целы. Значит, готовил не он.

Она рассмеялась. Тихо. Тепло. И от этого смеха внутри меня стало как-то спокойно.

— Зачем? — спросила она, садясь за стол.

— Просто захотел, — ответил я.

— Ага. Значит, теперь у нас Дон, который готовит завтрак… что дальше, Лоренцо? Цветы на завтрак?

Я пожал плечами.

— Если захочешь.

Она замолчала. И в этой тишине я заметил — она устала. Не физически, нет. А глубоко, где-то под кожей. Синеватые круги под глазами, лёгкая бледность, движение руки к животу — почти неуловимое.

— Ты плохо спала? — спросил я спокойно.

— Всё в порядке, — улыбнулась она.

— Ты стала быстро уставать.

— Просто погода, — отмахнулась она.

— Эмбер.

Она подняла на меня глаза. Я видел — в них мелькнул страх. Маленький, почти незаметный.

— Я просто… — начала она, но замялась.

— Не нужно, — мягко сказал я. — Если захочешь сказать — скажешь сама.

Весь день я не отходил от неё. Отвёз на прогулку, настоял, чтобы она не шла пешком — хотя она бурчала, что не из хрусталя. Вечером принес плед, когда она читала в саду. Она удивлённо смотрела на меня, будто не верила, что всё это — не игра.

Но это не была игра. Я просто не знал, как иначе показать, что она — теперь часть меня.

Поздно ночью, когда она уже спала, я сидел в кресле и смотрел на неё. Мы оба слишком долго жили в холоде. И, может быть, сейчас, наконец, начинали thaw — таять, оттаивать, медленно, но навсегда.
Я посмотрел на её живот и прошептал: