Быть или не быть, жить или не жить...

Часть двенадцатая. Свободный художник в поисках десятки. И ночлега...

Часть двенадцатая. Свободный художник в поисках десятки. И ночлега…

- Где ты? Где ты? Где ты, Сын Неба?
«Аэлита». А. Толстой. Вместо эпиграфа...

Морозило, но совсем немного. Женщина ехала в неторопливом трамвае по городу. И чувствовала, как струится тепло из обогревателя, упрятанного под трамвайным сиденьем. Если бы был сильный мороз, то трамваи бы промерзали тоже, до инея на окнах, до морозного скрипа.

Вот тогда обогреватели и отключали водители. Наверное, систему обогрева транспорта берегли. Женщина сидела на холодном креслице и вспоминала, как рассказывал свои истории муж.

Вроде бы, ничего театрального в его разговоре не было. Спокойный разговор, обычные интонации.
Но с некоторого места вдруг начинал накапливаться внутри организма у слушательницы смех. Копился смех, копился, и выплескивался изнутри, из женщины, хохотом.

Это был театр одного актера для единственной слушательницы. А муж улыбался и ждал, когда зал, разгоряченный его выступлением, хоть и состоял он из одного зрителя, немного успокоится.

Затем мужчина вновь рассказывал пару историй, как будто бы выкладывал пару театральных реприз. И женщина вновь сворачивалась в приступе уже неконтролируемого хохота.

- Она его не за муки полюбила, - думала женщина, - не так как Дездемона начинала полюблять Отеллу за муки и начинала увлекаться Мавром. Влюбиться в ее мужчину можно было только лишь за одни его рассказы.

И думала женщина:
- Совсем не любовь у нее к мужу была. Невозможно устоять, когда в будничную, серенькую жизнь, приходит яркий рассказ, от которого, на минутку, забываешься.

И начинаешь, на все время чужого рассказа жить интересной и яркой такой занятной жизнью. Единственный, кто оставался недовольным, кто жил внутри, тот внутренний голос, был голосом Личного Литератора, чье присутствие женщина начинала осознавать, только после того, как ее подобрали с улицы в редакцию.

И расписали в редакции городской еженедельной газеты, чтобы регулярно заметки, как от коровы молоко получать. Расписывали нового корреспондента долго, с нажимом выговорами, что совсем не умеет писать. Как новую шариковую ручку: с нажимом и под давлением…

С тех пор литератор подрос и развернулся внутри. Он оказался навсегда умнее своей хозяйки - обыкновенной женщины.

И женщина могла страдать, обижаться, гневаться. А литератор наблюдал изнутри. Он многие вещи запоминал по - своему. Он никогда себя в обычной жизни не проявлял.

И никогда не помогал в случае реального жизненного конфликта.
Но стоили только женщине сесть за пишущую машинку, как внутренний литератор появлялся изнутри. Он говорил. И это был другой, писательский голос.

Единственная аналогия, которую женщина встретила в литературе - Сэр Стивен Кинг. Великий Мастер и Король Ужасов так говорил в своем романе «Талисман»:
Главный Герой встречает уличного певца - старика негра. Обычный голос, которым старик говорит - ничем непримечателен. Но певческий голос его оказался неожиданно богатым, теплым и совсем другим.
И мальчик, Главный Герой удивился, насколько различались у одного человекад ва разных голоса.

Сейчас внутренний литератор внутри женщины негодовал. Он просто не успевал, не мог запомнить все те речевые обороты в рассказе мужа, которые накапливались, нарастали постепенно и заставляли женщину смеяться до слез, до стеснения в груди, до некоторого удушья.

Муж никогда не повторял свой рассказ «на бис». Он улыбался и говорил:
- Я больше забыл, чем ты помнишь. - И эта универсальная отговорка помогала мужу всегда.

Итак их было трое, рассказчиков и слушателей одной истории. И муж рассказывал. Женщина хохотала. А литератор внутри нее негодовал:

- Ну что же может быть интересного, если просто рассказать о том, как в армии, молодым бойцом, мужчина формировал доступ подъемному крану, при установке ангара для самолетов, зимой, в Сибири, на высоте двадцати пяти метров.
Работал без всякой страховки. Наверх послал его приказ командира части. Сидел мужчина верхом на балке. И запрещал себе смотреть вниз, чтобы голова не закружилась.

Передвигался вдоль по балке осторожно, так и сидючи на узкой балке верхом. А руки стыли, потому что перед этим подвигом рукавиц - то ему не выдали.

- И если бы сорвался, - говорил муж, - то полетел бы вниз. Только мокрое пятно осталось бы. Разбился бы вдребезги.

Внутренний литератор женщине не помогал. Женщине было страшно не то что пересказывать, даже вспоминать такую историю. А пока муж рассказывал ее, было весело и смешно. Мужчина рассказывал, как подмерзал на холодном ветру, как стыл от страха не только душой, но и подмерзал на морозе всем телом и даже яйцами.

Присутствие настоящего большого Артиста в жизни ощущается всем существом.
Однажды муж рассказал получасовое эссе на тему, чем отличается революция от эволюции. И смысл эссе сведен был к одному предложению:
- Революция - это мгновенный взрыв. А эволюция подразумевает постоянное медленное изменение, хорошо, если улучшение.

Но слушать ровно полчаса, изнывая от неумения запомнить все! Потом муж улыбнулся и ответил на вопрос повторить:
- А я уже и забыл, о чем сейчас так долго с тобой разговаривал.

Мужчина вспоминал и говорил иной раз, что их двоюродный брат приходился близкой родней поэтессе Марине Цветаевой. У женщины чесались руки за стол присесть и воспоминания, хотя бы и от руки, в черновике записать.

Но отвлеченная на хозяйственные дела, она всегда упускала драгоценные мгновения.
Теперь муж исчез. На время, надолго или навсегда?

Женщина не знала. Надеялась на лучшее и сама же себе не верила.
И вспоминала, как муж ее втискивал в газетный штат, хотя бы даже и внештатным корреспондентом. Он был почему - то уверен, что внешность решает все.

Сходил с женой на рынок и выбрал там дубленку. Дубленка была из искусственного меха, но выглядела так неожиданно и свежо́. Покрой, капюшон, меховая оторочка...