Быть или не быть, жить или не жить...

Часть двадцать третья. Просто мамочка погладила кошку. Продолжение.

Часть двадцать третья. Просто мамочка погладила кошку. Продолжение.

Но слышу, жив, зараза,

Тащите в медсанбат.

Расстреливать два раза

Указы не велят.

В. Высоцкий. Тот, который не стрелял. Из песни. Вместо эпиграфа.

Когда муж провожал женщину в роддом по «Скорой», он сунул ей все наличные деньги. Велел платить, совать по сто рублей, только лишь бы сделали что -нибудь.

Полежавши в нынешних больницах, он знал все жестокие распорядки и отношение к больным.

Сам спасся только лишь потому, что попавши в больницу, с первым своим серьезным заболеванием, не то инсультом, не то инфарктом, больница так и не смогла понять. Клиническая больница так и не выяснила...

Мужчина рассказывал, как рассказ, и улыбался в этом месте таинственно. Потом всегда говорил:

- Я в молодости красивый был, как песня.

- И улыбался так, что хотелось ему верить. Попавши в больницу на кресле - каталке, совсем неходячим, муж сумел очаровать сестру - хозяйку, не то взглядом, не то движением ресниц, так что очарованная им женщина стала выделять из скудного больничного рациона дополнительную паровую котлетку для симпатичного пациента в обед и на ужин.

И этим регулярным доппайком, не то утаённым от кулинарных прописей и закладок продуктов в больничный рацион, не то уворованным, мужчину спасла.

Муж хмурился, когда рассказывал, как однажды получила больница звонок, что в здании заложена бомба.

Тогда стали вывозить, «спасая», всех больных, ходячих, лежачих и неходячих.

Кто мог спускался с пятого этажа самостоятельно. А кто не мог, был вывезен в халатике или в пижамке к больничному подъезду.

Внутри здания шла проверка и оперативная работа по возможной закладке внутри здания вероятных взрывчатых веществ. А люди замерзали рядом с корпусом больницы, на снегу.

- Стоял декабрь, - говорил мужчина. - Людей в чем были они, в том и вывезли. И долгих четыре часа, пока они сидели в каталках или лежали на носилках, некоторые тяжелые больные не в силах даже пошевелиться, несчастные мерзли и замерзали.

И человек пять замерзли. Много ли надо слабенькому организму, что качается на весах у судьбы и сам не знает, будет ли он дальше жить…

Встряска, перекидка с койки на каталку, скорый спуск по лестнице, неизвестность и жестокий мороз.

- Человек пять погибли, - вспоминал мужчина, - дожидаясь, пока всех нас, больных, не вернут в тепло.

И холодно же тогда было. Если бы сестра - хозяйка перед этим сигналом о взрыве, мне лишнее одеяло в кровать не принесла, - мужчина улыбался, - я бы тоже замерз.

А потом с меня стали кровь выкачивать. Каждый день лаборантки приходили и брали в пробирку кровь. Я думал и не понимал, для чего им моя кровь нужна, большим шприцом забирали, не маленьким.

Я думал, может, они вампиры. А кровь у меня хорошая, первой группы. Кому - нибудь и подошла…

Потом стали давать горстями таблетки. Мне от таблеток стало плохо. Намного хуже, чем было тогда, когда я в больницу только поступил.

Тогда прибежала врач - кардиолог. Спросила:

- Вы что, совсем его угробить хотите и отменила все лечебные назначения и все таблетки.

Тогда мне начали ставить систему.

Один раз лежу под системой. Система течет. Я прокапываюсь.

Приходит медсетра и говорит:

- А это Вам подарочек от заведующего. - И шприц с раствором воткнула прямо в мою капельницу.

Я на кровати рядом с окошком лежал. Смотрел на пустырь.Там только вороны летали.

А после «укольчика» от заведующего, у меня все вороны закружились перед глазами одним большим хороводом. Они летали кругами, летали, пока я сознание не потерял.

А ночью очнулся и чувствую, что язык саднит и дерет. Он уже во рту не помещается.

Воды нигде в палате нет. Я встал и пошел в туалет.

Меня санитарка увидела и говорит:

- Вам же ходить нельзя. - Я только рукой махнул. До туалета дошел. Там воды из крана напился.

А обратно идти не могу. Потом отдышался, так и поковылял до кровати, полуползком, полупридерживаясь за стеночку.

Вот после этой системы с «подарочком» от заведующего, - улыбался муж. - Я и заработал лекарственную аллергию.

Она такая вещь, неуловимая, аллергия как «спящая красавица».

И есть у каждого человека на определенный медикаме́нт. И, если ее разбудить, то …

Мужчина пожимал плечами.

…В здании перинатального отделения, где выхаживали слабых и недоношенных детей, пахло ацетоном. Резкий запах лез в рот, щекотал нос, заставлял слезиться глаза.

Дышать не хотелось. Хотелось немедленно отсюда сбежать. И на свежем воздухе хоть немного отдышаться от запахов краски.

Новорожденные, беспомощными и милыми комочками, лежали и ждали кормления. Они размахивали ручонками, если могли освободиться. Они трясли перед лицом клеенчатой биркой, где было указано время их рождения, рост и вес, а в остальном были так похожи, что начиналось вериться в истории о том, что детей могут перепутать в роддоме или в больнице.

И тогда материнский, родительский, инстинкт говорил:

- И этого мелкого червячка забирай, который к тебе присосался!

- Материнскому инстинкту было наплевать. Он так всеми поколениями со всеми людьми работал!

И женщине было наплевать тоже. В ряду других мамочек, допущенных к кормлениям маленьких и грудных, детишек, она сидела и ждала, когда её крохотную ребятишку по одинаковым биркам на руках с нею сверят, время рождения вес и дату сличат. И после полной проверки кормиться передадут.

Но очень сильно кружилась голова, потому что запах ацетона лез в горло и в глотку.

- Какой дурак, - думала женщина, - какой ненормальный идиот, стал делать ремонт нитрокрасками с такими резкими и ацетоновыми запахами растворителей в помещении, где сутками находятся новорожденные дети. И делает эти ремонты зимой, перед праздниками, под самый Новый Год?!