Быть или не быть, жить или не жить...

Часть тридцать девятая. Кто ходит в гости по утрам... Окончание.

Часть тридцать девятая. Кто ходит в гости по утрам… Окончание.

Люблю тебя я до поворота,

А дальше - как получится!

Из песни А. Городницкого «Все перекаты, да перекаты»… Вместо эпиграфа.

- А как вы Яухина брали? - Вспомнила женщина, как спросила однажды у мужа.

- О, это хохма была! - Улыбнулся в ответ мужчина. - Ты помнишь то старое здание Собеса, которое рядом с пожаркой и старой пожарной каланчой было? - Женщина не помнила, но чтобы историю не прерывать, головой покивала.

- Пришел я туда. - Продолжал рассказ мужчина. - А там вертушка на вахте стоит, вахтер сидит. И пропускают только, если правильный пароль скажешь.

- А какой был пароль? А ты его откуда узнал? - Не утерпела женщина. Муж хмыкнул и ответил:

- Мертвые не потеют, конечно же, был мой пароль! А другого правильного пароля я и не знал. Поэтому меня наверх не пропустили. Я сел внизу и стал ждать, пока выйдет из МСЭК ( Медико - Социальная Экспертная Комиссия) комиссии хоть кто - нибудь.

И первым спустился Яухин. Я поздоровался. И он меня узнал. И я дал ему вводную, программируя ситуацию:

- Вы помните меня? Я у Вас после инсульта инвалидность получал. Вы мне сначала хотели вторую группу инвалидности сразу дать, а потом передумали.

- Помню. - Кивнул головой Яухин. И я сказал Яухину, дальше продолжая разговор:

- И если бы вторая группа у меня была, ее бы не сняли. А дали Вы третью. И через год сразу же сняли ее. Сказали, что я теперь совсем выздоровел. И надо бы продлить инвалидность, да не знаю обратиться к кому.

- Это правильно! - Подтвердил Яухин. - Принесите мне три с половиной тысячи рублей. И я выпишу Вам справку на год об инвалидности.

Заканчивалась перекрестком дорога, которая проходила через мрачный недостой заснеженных дач и законсервированных на зиму новостроек, что стояли одними особняками совсем без крыши, другими особняками с крышей, но без стекол, и щерились темными провалами окон, как внимательных глаз. И женщина задумалась, выбирая дорогу: Свернуть ли к дому бабушки, чтобы оставить там в тепле своего ребенка или и дальше перебирать ногами по заснеженной дороге, чтобы проверить кошку и свой маленький, на всю зиму арендованный у хозяев дом.

…Воскресным, пасхальным, утром пришла в гости Нюрочка. И бабушка сразу же скомандовала матери:

- Первый гость в дом к нам пришел! Подушку, скорее, выноси!

Мать принесла самую большую перьевую подушку из спальни. Усаживала Нюрочку на подушку и говорила:

- Радость - то какая! Ты первой гостьей сегодня в наш дом пришла!

- Я - мужик! - Поправляла Нюра. Говорила, немного заикаясь, и шепелявила. И была последним, поздним, ребенком из пяти детей у бабы Стеши.

Дом бабы Стеши стоял напротив, поглядывал своими окнами в окна соседей. А баба Стеша любила приходить в гости. Приходила всегда вместе с Нюрочкой. Пили чай с печеньями и конфетами. Обсуждали деревенские новости.

И баба Стеша знала все деревенские новости и становилась энциклопедией местной деревенской жизни потому, что часто ходила на поминки. А в селах справлялись поминки по умершим родственникам на сорок дней после похорон, на годовщину после смерти, на три года после похорон.

И Нюрочку баба Стеша брала с собой. На поминках вкусно кормили.

Как в старой Руси, в царское время, как при Иване Грозном, подавали и подают до сих пор на поминках, несколько перемен блюд. Сначала щи, мясные или постные. Потом лапшу с курицей или с грибами. А следующей переменой каша шла, уваренная в печи́, упретая до полной разваренности, с маслом: скоромным или постным.

Заканчивался пир или поминание по покойнику пирогами, которые также подавались нескольких сортов. А старушкам - молельщицам, что перед поминками читали молитвы, пироги еще завязывали с собою в узелок.

Веселее было, понимала женщина, только в деревне у бабушки, которая нынче была так стара́, что переехала на постоянное житье к дочери.

А маленькими детьми на все лето отправляли к бабушке всех детей в село.

Родители приезжали на выходные. И как же всем селом бывали родственники им рады!

Небольшое мордовское село укрылось за лесами. И только иногда разрезали темные леса узкие овраги. В поселке Молот можно было, без стеснения, заходить в любой дом.

Везде угощали пирогами и конфетами. В любом доме жили родственники. Никуда не уезжали. Старинное было село. Редко уезжали насовсем из села жители, поэтому не только роднились, но и помнили о своем родстве.

И с самого раннего утра вставала бабушка Клавдя к печи. Топила печь. И ставила в жаркую печь, ухватом, чугунок с овощами, водой и мясом, чтобы варились щи.

А потом, когда жар угасал, а тесто подходило, ставила в русскую печь, тем же ухватом, выпекаться хлебы, булочки или пироги.

Хлебовозка в деревню не ездила, хлеб из города не привозила.

Поэтому в каждом доме всегда был собственный хлеб, свежий или чуть подчерствевший, а вкусный настолько, насколько удачлива в хлебопечении была хозяйка дома.

Вывезенная отцом из маленького сельца, взятая замуж, мать на всю жизнь сохранила детскую любовь ко всем людям и желание дружить со всеми.

Отец часто менял места работы. Он перебирался все ближе к городу. И все больше становились те села, в которых семья жила.

И с каким же трудом мать привыкала к тому, что не все люди родственники или друзья. И что некоторых знакомых нужно опасаться или сторониться.

Хранительницей традиций всегда выступала бабушка. Она упрямо говорила с матерью только на мордовском языке.

И ничего нельзя было понять, не удавалось даже вычленить ни словечка из этой переливчатой и птичьей речи, совсем не человеческой, не русской.