Быть или не быть, жить или не жить...

Часть сорок восьмая. Однажды в этот салон... Окончание.

Часть сорок восьмая. Однажды в этот салон… Окончание.

В салоне много вина, там пьют бокалы до дна…

Из дворовых песен под гитару. Автор песни неизвестен. Вместо эпиграфа.

- Да - а, ты вот Алечку свою в губы целуешь, а меня никогда не целуешь! - Возмущалась молодая подпаска, оттого что ее хозяин, пастух Николай, начал встречаться с женщиной.

Подпасочка не помогала, а мешалась и возмущалась. А пастуху Николаю было некогда. Он приволок для матери доски от старых полов, что были выброшены за ненадобностью из коровника на свалку, после ремонта большого коровника. А пастух Николай увидел, сходил за досками и их прибрал.

Сейчас сидел, довольный и работящий, и откушивал позднего обеда. А мать стояла у плиты и варила для нового своего сожителя лапшичку свежую, заправляя ее обязательно, сырым и свежим, от собственной курицы, яйцом.

Пастух Николай вообще был невероятно удачлив и добы́члив. Прохаживаясь по лугам и подлескам вслед за стадом коров он примечал, что же лежит по лугам и лесам, годного для сельского хозяйства, и прихватывал, где что плохо лежит.

И приносил «гостинцы из лесу»: то корзину грибов - маслят, то ведёрко дикого и кисловатого, рассыпчатого лесного торна. Ягоды лесного торна, дикой сливы, были слишком кислыми для еды, но вполне годились на кисловатое и ароматное, духови́тое варенье.

Теперь вот приволок, в свою первую хо́дку, охапку старых, но еще крепких досок, что были выброшены из коровника местного коровьего комплекса по выращиванию на племя и для продажи, чистопородных телочек - нетелей. И отдыхал дядя Коля, готовился пойти на второй заход за полугнилыми досками.

А уж как рада была мать! В хозяйстве, как всегда, что - то рушилось и требовало починки, никакие доски не бывали лишними, даже такие, прос - сатые и обг&вненные старым телячьим г&вном! А в глазах пастуха многолетняя пропитка всеми видами нечисто́т только лишь добавляла доскам выносливости и крепости.

Итак, дядя Коля отдыхал и чувствовал себя умельцем и, для своей новой женщины, добытчиком. Сидел за столом по - хозяйски. Хлебал лапшу неспешно, со вкусом ел.

Лапша обязательно должна была быть свежей, с варку́. Не пропускал желудок у дяди Коли, сидевшего в тюрьме несколько раз, несвежую или разогретую похлебку.

Затем варил и пил чифир, кипяченый и уваренный до дёготной крепости напиток на основе обыкновенной полупачки чаю, уваренный в полулитровой кружке воды.

И никто из счастливых двоих: пастуха Николая и его женщины, не обращал внимания на страдания подпа́сочки Ама́ры, существа не очень давно отпущенного из психиатрической больницы на свободные хлебы, ради собственного прокормления, оттого что приезжал недавно в областную психбольницу врач - хирург и перевязал, наконец - то Ама́ре трубы, как кошке домашней.

И любиться теперь Амарочка могла, а вот размножаться - теперь уже, нет!

Это в других, более цивилизованных странах и народностях, изувеченные подобной операцией молодые женщины попадают своими историями в газеты и получают защиту, уважение и компенсацию от государства, которое случайно или намеренно дозволило рукам хирургов лишить этих женщин радостей материнства и способности рожать.

Но не здесь, не в этой деревенской глуши. И не для психически больной, неспособной осознавать свои действия Амарочки. Для того, чтобы защищать свои права, надо было бы сначала осознавать, что они, эти права, у тебя есть.

А молодая психически больная и не всегда осознающая свои поступки Амара весною вышла из психбольницы, прибилась подпаском к пастуху Николаю и вместе с ним пасла стадо до осени, до холодов. Теперь Амарочка сидела и ныла, не желая потерять свое сокровище и счастье - дядю Колю:

- Да, ты вот Алечку свою в губы целуешь, а меня больше никогда не целуешь! Нигде! Ни а каких местах! -

Подпасочка не хотела идти и чистить от присохших коровьих г&вен охапку досок, что уже притащил дядя Коля, потом следующую, которую он собирался ещё притащить. Подпасочка не собиралась всю свою жизнь оставаться на подсобных ролях и подбирать в общей шведской семье кусочки того перепихо́на,который крепкий еще, но и старый уже пастух дядя Коля, мог бы ей после полноценного полового общения с хозяйкой деревенского дома дать…

И женщина наблюдала за этими событиями. И никогда до этого в её жизни, нет не случалось такого, никогда, не признавались ей прямо и просто все участники этого странного любовного треугольника в своих свободных любовных отношениях: ее собственная мать, пастух Николай и не совсем полноценная психически Амарочка…

И поворачивалась жизнь новой стороной. Как будто бы заглядывала в своём собственном детстве, вновь, в мертвые и пустые глаза кота, что был выброшен с окна пятого этажа, а добит потом кирпичом.

Все приметы и предметы преступления были на месте. Лежал мертвый кот с проломленным черепом и сорванными когтями, лежал рядом окровавленный полукирпич. Но не было преступления, потому что кот расследованию не подлежал.

Так же, как сейчас, не подлежала расследованию та долгая и постепенная трагедия, в которой мать после смерти отца почувствовала себя молодою вдовой и снова заневестилась.

Деревня всегда была бедновата подходящими женихами - мужчинами…

Вот появился, пришел первый приймак на сельское хозяйство деревенского дома, что был получен отцом и сельским ветеринаром для всей семьи. И если входил новый мужчина в уже готовое хозяйство, то начинали говорить соседки в деревне, что мать мужчину «приняла».

Этот гражданский муж матери запомнился женщине тем, что сделал для женщины удобный крючок для вязания. Выточил его из обычного шила в мастерских, что возникли на месте МТС (Машинно - Тракторной Станции).

И только поэтому невысокий мужичок остался эпизодом в памяти. Но пил безбожно. Стащил со двора, продал за небольшие деньги и про́пил, сначала рису большой мешок. Потом также поступил с большим мешком сахара.