Бытовая магия

Излом

Праздник в честь ночи Излома ничем не напоминал строгую Церемонию Посвящения. В зале для торжеств горели факелы и свечи, налепленные, казалось бы, на любое свободное пространство (кроме, разумеется, пола и стен) – не магического огня, а живого, настоящего. Колдовать в эту ночь запрещалось даже в таких мелочах. Колонны были увиты пушистыми елово-рябиновыми гирляндами, под потолком висели еловые венки. У стен были установлены столы, уставленные традиционным угощением – различными ягодными пирогами и травяным отваром, на каждом столе в низкой вазе стоял букет из полыни и бессмертников. Было шумно, жарко и весело, на сцене расположился своеобразный оркестр пушистых домовых духов, играющий развеселые плясовые на традиционных инструментах – костяных и деревянных дудочках, барабанах и бубнах. Ни одного струнного инструмента в оркестре не было, но оно было и понятно – во-первых, они не были традиционными, а во-вторых, домовикам с их короткими пушистыми пальчиками играть на них было бы решительно невозможно. В честь праздника длинные пушистые хвосты домовых духов были увиты разноцветными лентами.

Зал был битком набит учениками, но вряд ли кто-то из них сейчас смог бы узнать другого с первого взгляда. Все они были одеты в самые разнообразные костюмы – и Одарка поняла, что зря волновалась за свой. Если учеников помладше можно было легко вычислить по ярким разноцветным тканям, явно присланным заботливыми родителями, то старшие ученики действительно предпочитали делать костюмы, из того, что подвернется под руку. Это было своеобразным соревнованием – перещеголяй другого, купить-то может каждый! Тут были грубые холщовые дерюги, плащи всех возможных форм и расцветок, рубашки, сшитые словно из лоскутов, платья-балахоны и платья, усыпанные сухими листьями, вышивка рябиной, бумажные, отчаянно шуршащие накидки, разрисованные загадочными узорами, венки из ели, рябины, полыни и веток, рога, меховые воротники, хвосты из подручных материалов и даже один роскошный плащ из совиных перьев – и его гордый обладатель явно лидировал в негласном конкурсе, собирая восхищенные взгляды одних и завистливые вздохи других. Лица учеников были скрыты под самыми разнообразными масками, а то и разрисованы так, что узнать их обладателя было очень затруднительно, а то и вовсе невозможно. Среди всего этого многообразия девочки младших курсов смотрелись яркими (но немногочисленными) бабочками – яркие цвета, расшитые бисером и бусинами маски, ленты, вплетенные в распущенные волосы. Лейену Брольг Одарка заметила почти сразу же – девочка красовалась в шелковой ярко-голубой накидке, похожей на невесомые крылья мотылька и красивой маске с блестящими усиками, скрывавшей половину ее лица. Темные волосы Лейены были заплетены во множество косичек, каждая из которых оканчивалась лентой своего цвета. Мальчишки с первого курса похоже объединились и теперь скакали в толпе веселой гомонящей стаей то ли чертей, то ли демонов – не разобрать, но руки и лица их всех были вымазаны черным, на головах красовались рогатые уборы, из которых в разные стороны торчали ветки и нитки, а на штанах каждого был прицеплен длинный хвост с нитяной кисточкой. «Черти» на празднике занимались тем, что окружали кого-либо и скакали вокруг, не давая выйти и требуя выкуп – и, если не получали его, принимались с гоготом шлепать жертву нитяными хвостами, пока ей не удавалось вырваться и убежать – ну или пока она, осерчав, не бросалась на стадо с боевым воплем, отчего донельзя довольные черти прыскали в разные стороны, стремясь уйти от справедливой кары.

Учителя, хоть и не сменили своих форменных зеленых мантий, тоже были в масках. Госпожа Мэригольда сидела в удобном кресле в углу сцены, чтобы не привлекать особого внимания, была в искусно выполненной маске кошки – под стать своей трости с рукоятью в виде кошачьей головы, которой она пристукивала по сцене в такт музыке. Маска Родерика напоминала неизвестного зверя, то ли медведя, то ли собаку – в любом случае, она была обшита кусочками меха и черными блестящими камешками. Госпожа Вальяра единственная из учителей сменила мантию на свободное платье, словно сшитое из блестящей рыбьей чешуи – маска ее была очень простой, но закрывала лицо целиком, а распущенные черные густые волосы ниспадали гораздо ниже спины. Учителя (за исключением директрисы, которой из-за больной ноги было трудно танцевать) веселились вместе с учениками – в Ночь Излома все были в масках и все границы стирались.

Плясовые становились все веселее, а мотивы, которые наигрывал оркестр, все древнее – впрочем, в зале было мало тех, кто мог бы это распознать. Зал танцевал, тех, кто стоял вдоль стен, почти не было – да и они надолго не задерживались, выскакивая из танцующей и веселящейся толпы только передохнуть, глотнуть отвара и снова нырнуть в общую пляску. Одарка не умела и не собиралась танцевать, но это было неважно – кто-то из толпы схватил девочку, одиноко стоящую у колонны, за руку и втянул в пляс, и вскоре она уже кружилась и подпрыгивала вместе со всеми. Танцы были простые – на Излом танцевали только народные и обрядовые. К центру зала сходились и расходились круги танцующих, двигающихся то по часовой, то против часовой стрелки. Хлопали в ладоши, поворачивались вокруг себя, менялись партнерами, кружились парами – и снова сходились и расходились круги-хороводы, словно кто-то бросил в волнующееся море людей камень. Учителя танцевали с учениками, младшекурсники – со старшими, пару раз в круг танцующих входили даже низкорослые домовики, смешно задирающие хвост, чтобы его никто не оттоптал во время танца, а один раз в круг вышла даже госпожа Мэригольда, правда, надолго она не задержалась и после ее со всем почтением проводили к сцене.

В какой-то момент танец прервался самым неожиданным образом – из боковой двери зала выскочило ревущее на разные голоса чудище, явления которого не ожидал никто, белое, зеленовато светящееся, с огромными черными глазами и тяжелыми рогами, увитыми лентами, похожее на отчаянно вихляющую задом лошадь с мохнатыми и почему-то человеческими ногами. Девочки испуганно завизжали, впрочем, визг быстро прервался общим хохотом – выскочившее на середину зала чудовище споткнулось о подставленную кем-то ногу и распалось на две половинки – у одной половинки осталась голова и рога, а у другой – зад и мохнатый хвост, сделанный из связанных в одно целое мочалок.