Бюро находок

Глава 10. Не все что страшно, таковое

Я медленно обернулась, всё ещё сжимая в потной ладони странный ключ. Сердце бешено колотилось, а в горле стоял комок. И вот что я увидела...
На кухонном столе стоял крошечный старичок в помятом жилете и огромных круглых очках, которые съезжали на кончик носа. Он сердито стучал деревянным башмаком по крышке сахарницы, и с каждым ударом раздавалось то самое "тик-так", что так пугало нас последние часы.
- Ну наконец-то! — проворчал он, снимая очки и протирая их краем жилета. — Я стучусь уже полчаса, а вы все в ужасе по углам трясётесь! Ваши вопли даже кота разбудили!
Я почувствовала, как подкашиваются ноги, и схватилась за спинку стула. Глеб стоял с открытым ртом, Лиза бессознательно сжимала в руках "Хроники", а старик... старик вдруг рассмеялся, да так заразительно, что скоро смеялись все, даже не понимая почему.
- Вы... это... — я тщетно пыталась подобрать слова, глядя на маленького человечка, который теперь с удовольствием уплетал печенье, появившееся на столе как будто из ниоткуда.
- Хранитель Сердца, конечно! — с набитым ртом ответил он. — А вы думали кто? Демон? Призрак? Огромное чудовище с клыками? Он фыркнул, и крошки печенья разлетелись во все стороны.
- Я — Альфред. Живу тут лет триста, если не больше. И, кстати... — он бросил сердитый взгляд в сторону кухни, — вы мой любимый чайник разбили.
Мы молча переглянулись. Чайник, целый и невредимый, стоял на плите и даже не думал кипеть. Но когда Альфред щёлкнул пальцами, из-под дивана выкатились осколки — точная копия нашего чайника, только разбитая вдребезги.
- Это... как? — растерянно спросил Глеб.
- Временной парадокс, — пожал плечами Альфред. Когда вы полезли в зеркала, немного запутались слои. Ничего страшного, починим. Он достал из кармана крошечный молоточек и постучал по осколкам. Те тут же собрались обратно в целый чайник, который с обидой фыркнул паром и уполз на своё законное место на плите.
Альфред тем временем уже карабкался по моей руке, как по дереву, и устроился у меня на плече.
- Ну что, пойдёмте к Сердцу? А то оно там беспокоится.
Мы двинулись к двери в подвал, которая теперь выглядела совсем обычно — никакого таинственного коридора, просто деревянная дверь с потёртой ручкой. Альфред щёлкнул пальцами, и она распахнулась, открывая... уютную комнатку, залитую тёплым золотистым светом.
В центре на круглом столике в стеклянной колбе висело настоящее сердце — маленькое, золотистое, пульсирующее в такт скрипам дома. Оно издавало тихие звуки, похожие на смех. В кресле-качалке спал голографический кот, на полках стояли банки с вареньем (особенно много было малинового), а в углу...
- Мой плащ! — обрадовался Альфред, указывая на чёрную тень, висевшую на вешалке. - Вы его за монстра приняли, да? Он просто сох после стирки.
Лиза осторожно приблизилась к колбе с Сердцем.
- Оно... живое?
- Ну конечно! — Альфред покатил глазами, как учитель, объясняющий очевидное. — А вы как думали? Дома без сердец — это просто коробки. Он подпрыгнул и стукнул по стеклу костяшками пальцев. Сердце весело подпрыгнуло в ответ, издав звонкий звук, похожий на колокольчик.
Я вдруг поняла, что смеюсь. Смеюсь от облегчения, от нелепости ситуации, от того, как мы себя накрутили. Глеб прислонился к косяку, закрыв лицо руками, но по дрожащим плечам было видно, что он тоже смеётся. Даже старик утирал слезинки в уголках глаз.
- Но... но тогда что это было? — я показала на ключ, всё ещё зажатый в руке. - И письмена? И шаги?
Альфред вздохнул и полез в другой карман, вытаскивая... обычную консервную открывалку.
- Ключ к Сердцу. Точнее, к варенью. Я потерял его месяц назад, вот Дом и забеспокоился.
Он указал на стену, где чёрные подтёки теперь явно складывались в слова: "Малиновое, клубничное, не пугать жильцов". - А шаги — это я на чердаке носок искал. Один, потому что второй Дом съел в 1842 году. Очень вкусный был носок, между прочим.
Когда мы поднялись обратно, дом выглядел совсем другим — светлым, уютным, наполненным привычными звуками. Кузьма и робот-пылесос играли в шашки на полу, чайник мирно кипел, а на столе вместо зловещей визитки лежало позолоченное приглашение: "Чай с вареньем. Сегодня. Приносите свои чашки."
Я взглянула в окно — закатное солнце окрашивало стены в тёплые тона, где-то вдали пели птицы, а Альфред, устроившись у меня на плече, доставал из неиссякаемого кармана ещё одно печенье.
- Значит, никакого ужаса нет? — спросила я, уже зная ответ.
- Ой, милая, — старичок хитро подмигнул, — конечно, есть. Но это уже совсем другая история.
И он сунул мне в рот печенье, которое оказалось невероятно вкусным и пахло... домом.
Тишина в комнате Сердца была особенной — тёплой и обволакивающей, как старое одеяло. Альфред вдруг перестал суетиться. Его маленькие ручки, обычно такие подвижные, замерли на стеклянной колбе, пальцы слегка дрожали. Очки съехали на кончик носа, но он даже не попытался их поправить.
- Знаете, а я ведь не всегда был таким... маленьким, — его голос звучал непривычно тихо, без обычной озорной нотки. Он провёл ладонью по стеклу колбы, и Сердце ответило мягким золотистым пульсом.
Мы устроились вокруг — Лиза присела на старый сундук, Глеб прислонился к стене, а я опустилась на пуфик, сшитый из лоскутов, которые казались знакомыми... Как будто я видела этот узор где-то раньше.
- Триста лет назад я был столяром, — начал Альфред, и в воздухе вдруг запахло свежей стружкой и воском. — Лучшим в городе, если верить сплетням. Этот Дом — моя работа.
В полумраке комнаты замерцали огоньки — крошечные, как светлячки. Они складывались в образы: вот высокий мужчина в фартуке, строгающий доску; вот он же, чертящий на пергаменте планы; вот — стоящий перед готовым Домом, но его лицо размыто, будто стёрто временем.
- Хозяин был... особенным, — Альфред усмехнулся, но в глазах стояла грусть. — Говорил, что дом должен быть живым. А чтобы он жил — нужно отдать что-то важное.
Он замолчал, а Сердце в колбе вдруг забилось чаще, и стены комнаты ненадолго стали прозрачными. Мы увидели, как последний вечер перед заселением хозяин оставляет на верстаке записку: "Дом возьмёт плату сам."
- Я проснулся вот таким, — Альфред развёл руками, демонстрируя свой крошечный рост. — С вареньем вместо крови в жилах и обязанностью стучать башмаком, чтобы Дом не забывал биться.
Лиза осторожно спросила:
- И это плата? Быть хранителем?
- Нет, детка, — он покачал головой, и его голос дрогнул. — Плата — память. Я забыл, каким был до этого. Забыл своё лицо. Имя. Даже запах мастерской помню лишь потому, что Дом хранит это за меня.
Сердце в колбе вдруг замерло, затем пульснуло раз — и воздух наполнился ароматами: древесная смола, льняное масло, горячий металл инструментов... Запах жизни, которой больше нет.
Я хотела что-то сказать, но в этот момент Альфред вдруг встряхнулся, как собака, стряхивающая воду, и полез в свой бесконечный карман.
- А вот как я познакомился с этим негодником! — воскликнул он, и грусть моментально уступила место привычной озорной искорке в глазах.
Из кармана он вытащил крошечный проектор (как он там помещался?) и запустил голограмму. Перед нами развернулась комичная сцена: огромный рыжий кот (ещё не голографический) крадётся к полке с вареньем. Маленький Альфред, в поварёшке вместо шлема и с деревянной ложкой вместо меча, выскакивает из-за угла с боевым кличем: "Пираты атакуют!"
Кот в ужасе подпрыгивает, задевает хвостом полку — и банки с вареньем летят вниз. Но прежде чем они разбиваются, Дом оживает — полки изгибаются, ловя каждую банку, как ловец жонглирующих мячей.
- С тех пор он голографический, — вздохнул Альфред, но глаза смеялись. — Но всё равно ворует варенье. Характер не исправишь.
Нынешний кот, спавший в кресле, открыл один глаз и язвительно чихнул, будто возражая против этой клеветы.
- А почему Дом так... разбушевался? — спросил Глеб, всё ещё не решаясь подойти ближе к колбе.
Альфред понуро опустил голову:
- Я заснул. Всего на пять минут! Ну мне так казалось…. — он выглядел искренне виноватым. — Но для Дома это как... как если бы ваше сердце вдруг перестало биться. Он запаниковал.
Он начал перечислять на пальцах:
- Ключ потерялся — потому что я им банки открывал. Плащ повесили сушиться — и он стал похож на Тень. А этот проказник... — он указал на невинно умывающегося Кузьму, — ...украл чернила и написал 'страшные послания' — потому что они блестели!
Кузьма смущённо закопошился в бороде, откуда посыпались разноцветные камушки — видимо, его новая коллекция.
- А 'Тот, Кто Ждёт'? — я не удержалась от вопроса.
Альфред вдруг рассмеялся:
- Это я! Ждал, когда кто-нибудь догадается заглянуть в Сердце. — он подмигнул. — Хотя признаю, немного переиграл с драматизмом.
Шаги? Он бегал за котом. Тик-так? Его деревянные башмаки. Чёрные письмена? Оказалось, это был рецепт малинового варенья, который Кузьма испортил, пролив чернила на первую строчку.
Когда мы поднялись на кухню, нас ждал сюрприз. Стол был накрыт: чайник (совершенно целый) пыхтел свежими пирогами, Кузьма и пылесос мирно делили банку малинового варенья, а визитка Борга... превратилась в рецепт его любимых булочек с корицей.
Альфред устроился на сахарнице, свесив ножки, и с улыбкой произнёс:
- Вот видите? Никакой трагедии. Просто... Дому иногда нужно внимание. Как и всем нам.
В ответ Сердце внизу тихо засмеялось — звуком, похожим на звон хрустальных бокалов. И весь Дом ответил довольным скрипом половиц, будто обнимая всех нас сразу.