Бюро находок

Глава 15: Когда исчезают обычные вещи 

Три недели и четыре дня. Именно столько времени прошло с тех пор, как Лиза переступила порог и исчезла в туманной дымке. Бюро находок жило своей странной жизнью, но в воздухе витало ощущение, будто кто-то выключил фоновую музыку нашего привычного хаоса. Тишина была не пугающей, а скорее... звенящей, настороженной.
Бухта, наш дымчатый страж снов, теперь большую часть дня дремал на подоконнике в лучах осеннего солнца, изредка потягиваясь и выпуская колечки дыма, которые медленно растворялись в воздухе, как забытые сны. Даже скрипучие половицы, обычно такие разговорчивые, притихли, будто затаив дыхание в ожидании чего-то неведомого.
1. Случай с невидимым котом
Первая странность постучалась к нам дождливым утром, когда я как раз разбирала новую партию "ничейных" вещей – коллекцию непарных перчаток, чье одиночество было почти осязаемым. Дверь распахнулась с таким звонким ударом, что с полки слетели несколько пуговиц (в том числе одна перламутровая, особенно капризная), которые мы так и не смогли вернуть их владельцам, и теперь они грустили в коробке "Одинокие сердца".
В дверном проёме стояла крошечная старушка в фиолетовом плаще, который был явно велик ей (рукава закрывали кисти рук), и шляпке с потрёпанным пером фазана. Её трость с резным набалдашником в виде кошачьей головы громко стучала по полу, словно отбивая тревогу.
— Мой кот! — объявила она без предисловий, как будто мы уже час обсуждали эту тему. — Пропал!
Глеб, чинивший в углу старый будильник, упорно пытавшийся завестись только в полночь, поднял голову, вытирая машинным маслом лоб:
— Обычный кот? Рыжий? Полосатый?
Старушка фыркнула, отчего перо на её шляпе закачалось с негодованием:
— Если бы! Он же волшебный! Совершенно невидимый! Зовут Сфинкс, но это ирония судьбы, потому что видеть его невозможно!
Я перевела взгляд на старика, который в этот момент пытался уговорить чайник не свистеть оперной арией, а просто закипеть. Он лишь поднял брови над пенсне, продолжая начищать своё любимое увеличительное стекло о полу плаща.
— А как вы поняли, что он пропал? — осторожно спросила я, отлавливая перламутровую пуговицу, пытавшуюся закатиться под шкаф.
Старушка, которую представилась как Агафья Тихоновна, задумалась, постукивая пальцами по кошачьей мордочке на трости.
— Во-первых, миска перестала мяукать по утрам. Очень громкое мяуканье, знаете ли, прямо из пустоты! Во-вторых, — она понизила голос до конспиративного шепота, — диван больше не проваливается, когда я сажусь. Раньше всегда образовывалась котовасия размером с Сфинкса. И в-третьих... — тут она покраснела, как пион, — вчера я наступила на что-то мягкое и пушистое, и оно громко возмутилось, но... я ничего не увидела под ногой! Совершенная пустота с ругательствами!
Глеб фыркнул, но быстро сделал вид, что подавился бутербродом с колбасой, которую он тайком пронес на рабочее место. Старик же встал, отложил строптивый чайник и направился к самому загадочному шкафу с надписью "Особые случаи: Не открывать без перчаток и чувства юмора". Оттуда он достал странный прибор, напоминающий компас, только со стрелкой, которая вращалась сразу в трёх плоскостях и периодически испускала фиолетовые искры.
— Будем искать, — сказал он просто, и в его глазах мелькнул азарт охотника за невидимками.
Поиски заняли весь день и превратили Бюро в хаос. Мы проверяли каждый угол, каждый закоулок, заглядывали под ковры (где обнаружили пылевого кролика, мирно жевавшего старую газету), залезали в старый сундук с зимними вещами (откуда вынырнули, чихая от нафталина). Прибор старика бешено крутился, указывая то на Бухту (который только презрительно сопел), то на банку с печеньем Глеба, то в потолок. Сфинкс (если он действительно был) упорно не желал находиться. Пока вечером Глеб, уставший и покрытый паутиной с чердака, не плюхнулся в свое любимое кожаное кресло... и не вскочил с громким "Ой!", потирая спину, как будто его укололи десятком иголок одновременно.
Раздалось громкое, обиженное "Мяу!", и в воздухе перед креслом появились... царапины. Буквально. Тонкие белые линии, будто кто-то невидимый поцарапал саму реальность. Они медленно проступили, как рисунок на фото бумаге, и сложились в очертания изогнутой кошачьей спины и поднятого хвоста.
— Ох! — ахнула Агафья Тихоновна и раскрыла объятия: — Сфинкс! Мой мальчик! Не пугай старушку!
Воздух перед ней вдруг прогнулся под невидимой тяжестью, будто что-то большое и пушистое прыгнуло к ней на руки. Она тут же начала гладить пустое пространство, отчего раздавалось громкое, довольное мурлыканье, похожее на работу маленького мотора.
— Спасибо, дорогие! — сказала она, уже направляясь к выходу, неся на руках невидимую ношу. — Теперь мы пойдём домой ужинать. Сфинкс обожает тушеную печень с облачком сметаны! Только... — она обернулась на пороге, — вы не видели, куда он дел свой новый ошейник с колокольчиком? Очень нарядный, с бирюзой!
Как только дверь закрылась, с верхней полки грохнулась пустая консервная банка. Бухта открыл один глаз и пробурчал: "Съел. Однозначно. Колокольчик звонил у него в животе последние полчаса".
2. История с убежавшей тенью.
На следующий день, когда мы как раз обсуждали, куда мог деться кошачий ошейник (и слушали периодические тихие "динь-динь", доносящиеся то из вентиляции, то из ящика стола), дверь снова открылась, на этот раз без стука.
В проёме стоял высокий, подтянутый мужчина в идеально отглаженном сером костюме и галстуке, завязанном с математической точностью. Он нервно озирался, потирал ладони и всё время держался ближе к тёмным углам, как будто боялся света.
— Я... кажется, потерял кое-что очень важное, — прошептал он, едва слышно. — Мою... тень.
Я инстинктивно перевела взгляд на пол под его начищенными ботинками. Действительно — при ярком дневном свете, падавшем из окна, от мужчины не падало ни малейшего намёка на тень. Он выглядел неестественно "плоским", как вырезанная из бумаги фигурка.
— Как это произошло? — спросил старик, откладывая книгу о миграциях теней в урбанистической среде.
Мужчина, представившийся Виктором Петровичем, бухгалтером, провёл рукой по лицу, оставив легкий блеск пота на лбу:
— Вчера вечером я вышел из офиса последним, как обычно... И почувствовал, как что-то... соскользнуло с моих ног. Как чулок! Оглянулся — а она... она просто уходит по тротуару! Совершенно самостоятельно!
— И что вы сделали? — не удержалась я, представляя эту сюрреалистичную картину: деловой человек и его удирающая по асфальту тень.
— Побежал за ней, конечно! — Виктор Петрович развёл руками, его голос дрожал. — Но она скользила так быстро, так ловко огибала фонарные столбы и лужи... А потом за углом старого дома с витражами... — он сделал паузу, глотая воздух, — ...она обернулась. Я отчетливо увидел ее профиль – мой профиль! – и... она помахала мне! Просто помахала рукой на прощание и юркнула в переулок!
Глеб, до этого молча слушавший и пытавшийся поймать сачком очередное "динь-динь", вдруг закашлялся так, что покраснел. Я ему сочувствовала — трудно сохранять серьёзность, когда тебе рассказывают о тени, машущей на прощание, как невоспитанный подросток.
Старик тем временем достал из кармана жилетки маленькое зеркальце в серебряной оправе и начал водить им вокруг растерянного бухгалтера, прищуриваясь и ловя отражения.
— Интересно... — пробормотал он. — Очень интересно. Обычно тени не отделяются просто так, без веской причины. Это вам не кот Сфинкс. Вы ничего... необычного не делали перед этим? Что-то из ряда вон выходящее?
Виктор Петрович задумался, его лицо стало сосредоточенным, как перед годовым отчетом:
— Ну... я вот уже три года, два месяца и семнадцать дней каждый день хожу одним и тем же маршрутом: дом-офис-дом. Выхожу в 7:45 утра, прибываю в офис в 8:58. Обед ровно в 13:00 – всегда бутерброд с докторской колбасой и чай без сахара. Ухожу ровно в 18:00. Выходные – уборка, телевизор, сон...
— Ах вот оно что, — кивнул старик с пониманием. — Ваша тень просто заскучала до смерти. Ей стало невыносимо скучно от этой... предсказуемости. Она захотела приключений.
Оказалось, тень сбежала к молодому, взъерошенному художнику по имени Степан, который использовал её для создания удивительных, динамичных граффити на стенах заброшенных зданий. Она служила ему живым трафаретом и источником вдохновения для изображения движения. Когда мы нашли её (а сделать это было не просто — пришлось выслеживать "пустые" участки на стенах, где краска почему-то не держалась, создавая призрачные силуэты, или где тени других предметов вели себя странно, как бы обтекая невидимое препятствие), она сначала и слышать не хотела о возвращении к своему хозяину.
— Я здесь так много вижу! — шелестела она голосом, похожим на шорох сухих листьев под ногами (да, тени умеют шелестеть, оказывается, когда очень взволнованы). — Столько цветов, столько жизни, столько... хаоса! А у него? Серые стены, серые цифры, серые дни!
В конце концов, после долгих уговоров и обещания Виктора Петровича (к его чести, он был искренне потрясен и смущен) начать с этого же вечера ходить разными маршрутами, пробовать новую еду и даже записаться на уроки танцев (танго!), тень нехотя согласилась вернуться. Прощание со Степаном было трогательным: художник нарисовал на стене быстрый, светящийся эскиз убегающей тени, а сама тень на прощание "обняла" его контуром, отчего у Степана на глаза навернулись слезы. Виктор Петрович же, получив свою тень обратно (она неохотно прилипла к его ногам, как мокрая ткань), выглядел одновременно счастливым и крайне смущенным, когда старик посоветовал ему "почаще позволять тени танцевать".
3. Пропавшие мысли.
Третья странность пришла к нам в лице серьезной десятилетней девочки с двумя тугими, идеально ровными косичками и взглядом, полным глубокой озабоченности. Звали ее Марина. В руках она крепко сжимала обычную стеклянную банку из-под огурцов, на крышке которой было старательно выведено фломастером: "Мои мысли. НЕ ВЫКИДЫВАТЬ!". Банка была... совершенно пуста.
— Они вылетели, — заявила она без тени сомнения, ставя банку на стол с таким видом, будто предъявляла вещественное доказательство. — Когда я открыла банку сегодня утром, чтобы достать мысль про домашнее задание.
— Все мысли вылетели? — уточнил Глеб, с интересом разглядывая банку. — И хорошие, и плохие?
— Нет, не все, — девочка надула щёки, явно раздраженная некомпетентностью вопроса. — Только самые важные на сегодня. — Она загибала пальцы: — Во-первых, где я оставила свои новые красные кроссовки. Я их вчера видела! Во-вторых, как решить задачу по математике про бассейны и трубы. Я вроде бы поняла, а потом – бац! Пусто! И в-третьих... — тут она замялась, и ее серьезность наконец дрогнула, сменившись растерянностью, — ...я точно забыла что-то ОЧЕНЬ важное. Но что именно... я забыла. И как это называется – тоже. Полный ноль!
Бухта, дремавший на подоконнике и вальяжно раскинувшийся в солнечном пятне, вдруг поднял голову. Его дымчатая шерсть встала дыбом, а усы настороженно зашевелились. Он принюхался к воздуху вокруг девочки.
— Мммрррр... Мыслевитки! — воскликнул он, его голос был хриплым от недавнего сна. — Ерунда! Они, должно быть, до сих пор кружат где-то у вас дома, глупышки! Не улетели далеко, мыслевитки ленивые. Ищут темные уголки.
Мы отправились к Марине домой, вооружившись специальными сачками для ловли мыслей (они выглядели как обычные сачки для бабочек, только сетка в них была соткана из лунного света и паутины снов, и светилась мягким серебром). Старик нес прибор для обнаружения ментальных аномалий (похожий на фен, но жужжащий на высокой ноте), Глеб – банку-ловушку с приманкой (кусочек шоколадки, который он, к своему ужасу, вынужден был пожертвовать), а я – сачок. Бухта величественно шествовал позади, исполняя роль консультанта.
Оказалось, мыслевитки Марины разлетелись по всей комнате, как испуганные светлячки. Одна (похожая на маленький, едва светящийся желтый шарик) застряла под кроватью, запутавшись в пыли и старой тетрадке. Другая (голубая и чуть крупнее) пряталась в шкафу между свитерами, притворяясь пуговицей. Третья (зеленоватая и очень быстрая) носилась под потолком, натыкаясь на лампу.
— Это задача про бассейны! – уверенно сказал Бухта, наблюдая за зеленым шариком. – Видно же, мечется, как вода в трубах!
Но самое упрямое забралось в вазу с фруктами на столе и отказывалось вылезать, несмотря на все уговоры и свет сачка.
— Выходи немедленно! — командовала Марина, тряся вазу. — Это непослушание!
Мысль (она была красной и пульсировала, как сердце) только испуганно пискнула и закатилась глубже, под яблоко.
— Дай-ка я, — вздохнул Глеб, отложив сачок. Он наклонился к вазе и шепнул что-то на ухо красному шарику.
Тот сразу же выкатился из-под яблока и прыгнул прямо в открытую банку, где уже сидели желтая и голубая мысли. Позже Глеб признался, что пообещал самой упрямой мысли не просто кусочек, а ЦЕЛЫЙ квадратик шоколадки, если та вернётся немедленно. "Пришлось откусить от своего запаса", – сокрушался он, но в его глазах светилась искорка удовлетворения. Марина, держа банку с тремя светящимися шариками (красный светился особенно ярко от предвкушения шоколада), наконец улыбнулась: "Ага! Кроссовки! Они в корзине для грязного белья! И задачу я вспомнила! И то важное... это же день рождения бабушки! Срочно нужен подарок!"
4. Дело об украденном запахе
Следующий посетитель ворвался в Бюро, ведя за руку растерянного мальчика лет восьми. Сам он был круглолиц, в муке и пахнул ванилью и горячим маслом.
— Катастрофа! — закричал он, едва переступив порог. — Исчез запах! Весь запах моей новой выпечки! Пирожные – безвкусные картонные коробки! Пончики – резиновые круги! Даже кофе пахнет... водой!
Он представился как Антон, владелец крошечной кондитерской "Сладкоежка" на соседней улице. Проблема была странной: с утра все ароматы в его лавке – восхитительный запах свежей сдобы, карамели, шоколада, ванили – просто исчезли. Без следа. Физически все выглядело идеально: румяные булочки, глазурь блестела, но стоило поднести к носу... Ничего. Пустота. Даже у мальчика, его сына Тимофея, который пришел попробовать новый торт, слезы навернулись на глаза от разочарования: "Пап, он не пахнет! Совсем!"
— Это экономический крах! — стонал Антон. — Кто пойдет в кондитерскую, где не пахнет сладостями?
Старик задумался, потирая переносицу.
— Запах... украден. Интересно. Очень тонкая работа. Не всякий дух на такое способен. – Он подошел к Тимофею. – Сынок, а ты ничего необычного не видел утром? Может, мелькнуло что-то маленькое, юркое? Или слышал шорох, писк?
Тимофей задумался, а потом его глаза расширились:
— Да! Я зашел в кладовку за сахаром, и там... там на полке сидела какая-то мохнатая бородатая крыска! Маленькая! С огромным носом! Она сидела на банке с ванилью и... и нюхала ее! Всей грудью! Потом чихнула и исчезла! Я думал, мне показалось!
— Ага! — воскликнул старик. — Домовой! Да еще и гурман! Он не украл запах, он... собрал его! Наслаждался! Домовые обожают концентрированные ароматы, особенно сладкие. Как медведь – диким медом.
Оказалось, маленький домовой-сладкоежка утащил все ароматы в свою норку за печкой, где хранил их в крошечных, светящихся баночках, как коллекцию редких духов. Он сидел посреди этого богатства, блаженно улыбаясь и по очереди нюхая каждую баночку. Уговорить его отдать "улов" было сложно. Он топать ножкой и пищать: "Мое! Нашла! Нюхал!" Старик применил дипломатию: предложил домовому обмен. Вместо всех запахов сразу – он оставит себе три самых любимых (ваниль, свежий хлеб и шоколад), а остальные вернет. А в качестве бонуса... Глеб, скрипя сердце, принес из своих стратегических запасов кусок вчерашнего рыбного пирога, который он терпеть не мог. Запах был... специфический. Домовой, понюхав, скривился, но потом хитро сообразил, что такой "аромат" отлично отпугивает непрошеных гостей (вроде соседского кота), и с радостью принял его в коллекцию. Запахи вернулись в "Сладкоежку" волной сладкого благоухания, а Антон в благодарность прислал нам целый поднос пирожных "Эклер", которые на этот раз пахли просто божественно. Бухта проследил, чтобы Глеб не спрятал все под видом "гвоздей".
5. Пропажа смеха
Последней в этот насыщенный день пришла маленькая девочка, лет пяти, с огромными, полными слез глазами и... совершенно бесшумная. Она не плакала, не всхлипывала – просто смотрела на нас с немым укором, держа за руку свою старшую сестру, ту самую Марину с косичками.
— Это Аленка, — пояснила Марина. — У нее пропал смех. Совсем. Вчера вечером она хохотала над мультиком, а сегодня утром – тишина. Даже щекотка не помогает! Она пытается, а звука нет! Как будто кто-то выключил кнопку.
Аленка кивнула, ее нижняя губа дрожала. Она открыла рот, изобразила смех – но ни звука не вырвалось. Было жутковато и очень грустно.
— Мы уже всю квартиру обыскали, — добавила Марина. — Может, он тоже как мыслевитки улетел?
Старик внимательно посмотрел на Аленку, потом на Бухту. Кот прищурился, его дымчатый хвост дернулся.
— Смех не улетает. Он... отрывается. Если его слишком много скопилось и не выпускали. Или если обидели сильно. Он становится тяжелым и... отваливается. Как спелое яблоко. Надо искать комок.
Поиски "комка смеха" Аленки были самыми веселыми и одновременно самыми сложными. Он оказался не шариком, а чем-то вроде живого, пульсирующего червячка ярко-желтого цвета, который постоянно норовил удрать и спрятаться. Мы нашли его... в аквариуме с золотой рыбкой! Смех плавал кругами, пугая рыбок, и тихо хихикал пузырьками, поднимавшимися к поверхности. Когда Глеб попытался выловить его сачком для мыслей, смех выскользнул, как жидкое солнышко, и ринулся под диван, откуда доносилось сдавленное хихиканье. Потом он залетел в шляпу старика, заставив ее подпрыгивать, и выкатился в вентиляцию, оставив за собой дорожку мелодичного звона, как падающих стеклянных шариков.
В конце концов, его удалось загнать в угол с помощью... зеркала. Старик поймал отражение смеха в зеркале, и тот, увидев себя – такую веселую, прыгающую желтую каплю – захихикал так заразительно, что даже мрачноватый Глеб фыркнул. В этот момент Аленка невольно улыбнулась. И этого было достаточно. Желтый комочек метнулся к ней и буквально впрыгнул ей в открытый от удивления рот.
— Ха-ха-ха! — звонко, как колокольчик, залилась Аленка, схватившись за живот. — Щекотно! Он щекочет! Ха-ха-ха-ха!
Звук ее смеха заполнил Бюро, согнав последние остатки той странной тишины. Марина обняла сестру, а старик улыбнулся: "Вот и отлично. Главное – не держать смех взаперти. Выпускай его почаще, малышка".
Вечером, когда последний клиент ушёл (унося с собой звонкий смех Аленки), а Бухта снова устроился на своём подоконнике, сливаясь с наступающими сумерками, мы сидели на кухне за чашкой чая с присланными пирожными. Глеб, к всеобщему удивлению, достал еще одну, тщательно спрятанную жестяную банку (теперь с надписью "Шурупы 3х20 мм") и открыл ее, обнаружив внутри... свежее имбирное печенье.
— Знаете, — сказал он, разламывая печенье пополам с видом философа, — я начинаю думать, что эта "тишина" в начале недели... просто была нам передышкой. Перед вот этим. – Он кивнул в сторону главного зала, где еще витал слабый аромат ванили и звенело эхо детского смеха. – И это еще не предел странности, чувствую я косточками.
Старик хмыкнул, поправляя очки, запотевшие от чая:
— Или Лиза, где бы она ни была, наконец-то перестала терять вещи. Научилась следить за своими карманами и сумками.
Мы засмеялись, и в этот момент раздался стук в дверь. Вернее, не стук... а скорее царапанье. Мелкое, настойчивое, будто кто-то очень маленький, очень когтистый и очень торопливый пытался войти. Или сообщить что-то крайне важное.
Глеб вздохнул, откладывая печенье:
— Ну вот. Кости не обманули. Поехали.
Когда он пошёл открывать, я заметила, как старик незаметно убрал со стола увеличительное стекло... и достал вместо него старую, потрепанную книгу в кожаном переплете с надписью "Оживающие предметы и как с ними договариваться". Бухта же просто прикрыл глаза плотнее и пробормотал сквозь сон:
— Я сплю. Сплю. Всё это мне снится. Особенно рыбий пирог и бегающий смех...
Но по тому, как дёргался кончик его дымчатого хвоста и как настороженно шевелились усы, было ясно — он не спал. Он слушал. И самое интересное, как всегда в Бюро находок, было ещё впереди. За дверью царапалось что-то новое, и оно явно не было невидимым котом.