Бюро Нечистых Дел

Когда закончится карантин

Если меня, потомственного домового Епифана Моисеевича, когда-нибудь спросят, что самое страшное я перенес, то ответ будет однозначным – карантин.

Это странное слово ворвалось в нашу жизнь неожиданно: до того момента о нем слышали довольно отдаленно и уж точно подумать не могли, что придется познакомиться с ним столь близко.

Семья Огурцовых состояла из пяти человек, одного домового (в моем лице) и собаки. Тут, чтобы предотвратить дальнейшее недопонимание, стоит отметить, что брата звали Яном, а сестру – Яной. Собаку звали Мором. Она появилась у нас чуть больше двух лет назад и успела из неуклюжего черного шарика вымахать в метровую махину, которая сбивает на своем пути все, что не приклеено или не прикручено. Изначально Ян, старший брат, назвал его Мором, но слишком добрый нрав превратил собаку в Морика.

– Морик! – кричала Яна, нетерпеливо оглядываясь.

Мор предусмотрительно молчал. Он, по моему скромному мнению, стал главной жертвой карантина. Если другие члены семьи отгораживались друг от друга стенами, то Морик терпел всех по очереди.

После ограничения, которое предписывало показываться на улице только ради выгула собак или по другой не менее острой необходимости, Мор стал невероятно популярным. Первые дни ему это льстило, но потом поднадоело, и Мор стал прятаться, делая вид, что никого не видит и не слышит.

Сначала поведаю вам о тех, кто с утра грыз гранит науки.

Дистанционные уроки Яна проходили на редкость комфортно. Под предлогом сломанной камеры он лежал под одеялом, иногда шурша бумагой или ручкой, тем самым изображая бурную деятельность. Иногда, правда, ему всё же приходилось отвечать, но в такие моменты в компьютере невероятным образом происходил сбой, и экран тух. Ян возвращался "на урок" пять минут спустя, вежливо извиняясь.

У Яны всё было веселее. Она, как добросовестная ученица, вскакивала с постели за час до занятий, успевала одеться, умыться, поесть и выгнать из комнаты всех посторонних, даже бедного Мора. Потом закрывала дверь на замок и самозабвенно училась, решая тесты быстрее, чем большинство учеников успевало ввести запрос в поисковик.

Тут, конечно, немалую роль сыграли многочисленные шпаргалки, которые Яна развесила на стене за ноутбуком. Но о них учителя не знали, а потому лишь недоверчиво щурились в камеру, пытаясь разглядеть честные Янкины глаза.

Я, как порядочный домовой, об увиденном тоже молчал.

Марьяна Огурцова во время карантина тоже работала дома. Дело это давалось ей чуть ли не с большим трудом, чем попытки Яна научить Морика говорить. Она преподавала уроки бальных танцев.

Сложности начинались с того, чтобы собрать детей, и заканчивались тем, чтобы следить за их безопасностью, ведь, если разминку делать дома можно, то всё остальное без пристального надзора сулит травмы. Особенно учитывая то, что большинство учеников имели постоянные проблемы с Интернетом, и их изображение то и дело замирало в нелепейших позах.

Я во время этих занятий сидел с Мором у дивана. Мы честно пытались оказать моральную поддержку, но смех упорно лез наружу.

Матушку Марьяны Огурцовой звали Лизаветой Павловной. Она застряла в нашем доме случайно, не успев уехать раньше, чем закрыли границы. Женщиной Лизавета Павловна была пожилой, но невероятно активной. Даже запертая в четырех стенах, она умудрялась спорить с соседками через балкон.

Ярославу Васильевичу, главе семейства, пришлось легче всего. Он работал мене... менежиром... тьфу, не суть важно. Мужчина постоянно рылся в бумагах, что-то писал, печатал, фотографировал и отбивался от Морика или детей. За карантин он выработал железную стойкость, не реагируя даже тогда, когда Лизавета Павловна, возмущенная очередной пакостью Яна, начинала кидаться полотенцами.

Но если первую половину дня все переживали довольно сонно и вяло, то дальше начиналось самое интересное. Семья Огурцовых жила по принципу "кто первый встал, того и тапки".

Ноутбука было два, а потому битва за них велась долго и ожесточенно. В основном ее вел Ярослав Васильевич как самый авторитетный.

Вечером линия фронта передвигалась в гостиную, где стоял общий телевизор. Борьба происходила с переменным успехом.

Ян с Яной в кои-то веки объединились против общего врага и пытались включить ужастики раньше, чем Лизавета Павловна дорешает сканворды и вспомнит про восточные сериалы, или пока Ярослав Васильевич не начнет смотреть футбол.

Обилие свободного времени привело к тому, что Лизавета Павловна стала готовить выпечку на диво часто, почти каждый день.

Из-за этого ночью жизнь в квартире Огурцовых не затихала. Сначала во тьму коридора двинулась Яна. Она дошла до холодильника и замерла, с подозрением глядя в сторону шкафа, на котором я сидел. Видеть-то она меня точно не могла, но заинтересованный взгляд однозначно чувствовала. Впрочем, зов желудка был сильнее. Яна вытащила пирожок и ушла так же тихо, как явилась.

Следующим пошёл отец семейства. Он удачно пересекся с Яном, и из холодильника исчезло ещё четыре пирожка.

Морик проводил всех тоскливым взглядом. Я сжалился и достал один для него.

Картина эта повторялась три дня подряд, ровно до тех пор, как Лизавета Павловна стала что-то подозревать... С утра она смотрела на пустую тарелку с недоумением, а к ночи поставила чашку с молоком и сахаром на стол. Домашние, поняв, что подозрение пало на меня, облегчённо выдохнули.

Молоко я выпил, сахар съел, но Яна лишилась любимой заколки, Ян – наушников. Месть моя обошла только отца семейства, потому что тот, сколько бы вещей я в профилактических целях не заимствовал, просто не замечал. А какой толк брать вещи, если потом никто не ходит по дому, возмущённо бормоча и восклицая: "Домовой, домовой, поиграл – верни?"

Это далеко не все истории, которые приключились с нами на карантине, но время не резина, а мне ещё пить молоко и пугать Янку, которая вновь забыла вымыть посуду.

Когда-нибудь карантин обязательно закончится. Лизавета Павловна уедет, ночные походы к холодильнику прекратятся, а Морик вздохнет спокойно...