Бюрократическая революция в Тридевятом царстве

Глава 1 Кривые руки Риты

Смородинск в октябре был городом настроения. Нет, он не впадал в откровенную депрессию, как многие его собратья по суровому климатическому поясу, а скорее погружался в задумчивую, философскую меланхолию. Река Смородинка, лениво несущая свои воды и давшая название городу, меняла цвет с летнего, весело-зеленоватого, на свинцово-серый, словно разбавленные чернила. Деревья, еще вчера щеголявшие багрянцем и золотом, стыдливо роняли последние листья, обнажая мокрые черные ветви, похожие на нервную систему великана. Воздух пах остывающей землей, дождем, который вот-вот соберется пойти, и немного — надеждой. Или, как считали прагматики, — дымом из труб местной ТЭЦ.

Именно в такой день, когда небо напоминало мокрую промокашку, а пронизывающий ветер пытался залезть под воротник и рассказать все городские сплетни, мэр города Смородинска, Мельникова Ирина Викторовна, проводила выездное совещание.

Место действия — строящийся мост через ту самую Смородинку. Объект был для Ирины делом чести. Не просто транспортная артерия, а символ. Символ того, что Смородинск — не умирающий провинциальный городок из сводок Минэкономразвития, а место, где что-то строится, где есть будущее. Старый мост, горбатый и узкий, едва справлялся с потоком, и каждый раз, проезжая по нему, Ирина чувствовала почти физическую боль, словно это у нее, а не у города, была хроническая непроходимость сосудов.

Она стояла на краю строительной площадки, в идеально скроенном брючном костюме цвета мокрого асфальта, который делал её почти невидимой на фоне бетонных конструкций. Почти. Если бы не жесткая, как стальной стержень, осанка и властный, оценивающий взгляд серо-зеленых глаз. В руках она держала не планшет, как можно было бы ожидать от современного руководителя, а свой верный бумажный ежедневник в тисненом кожаном переплете. В нём — вся её жизнь, расписанная по минутам, с пометками, сделанными серебряной ручкой с тонким пером. Она слушала монотонный доклад прораба, и её рука периодически выводила на полях короткие, резкие пометки.

— …таким образом, Ирина Викторовна, выход на плановые показатели по установке опор будет обеспечен к концу месяца, если не будет форс-мажоров в виде аномальных осадков, — мямлил прораб Фёдор Иваныч, полный мужчина с лицом человека, который заранее со всем согласен.

Ирина подняла глаза от ежедневника.

— Форс-мажор, Фёдор Иваныч, — это если на стройплощадку упадёт метеорит. А дожди в октябре — это сезонная норма, которую ваш плановый отдел обязан был заложить в риски ещё на стадии проектирования. Я жду от вас конкретных дат, а не прогнозов от Гидрометцентра.

Прораб сглотнул и ссутулился еще больше, словно пытаясь стать меньше ростом. Железный тон мэра мог заставить усомниться в прочности даже армированный бетон. Ирина никогда не кричала. В гневе её голос, наоборот, становился тише, а слова — острее, как скальпель хирурга. Это было её фирменное оружие, отточенное годами работы в городской администрации, где каждый второй пытался обвести её вокруг пальца, ссылаясь на объективные трудности и тяжёлое наследие девяностых.

Неподалеку, прислонившись к служебной, покрытой слоем засохшей грязи, «Ниве», за этим театром одного актера наблюдал участковый уполномоченный полиции по району Заречье, капитан Станислав Валерьевич Лебедев. Официально он обеспечивал порядок на «объекте повышенного внимания». Неофициально — отбывал повинность, которую метко называл «охраной Его Величества Бетона».

Станислав был полной противоположностью Ирине. На нём была потёртая кожаная куртка поверх форменной рубашки, видавшие виды берцы, намертво приросшие к ногам, и выражение лица человека, который слишком много знает о тёмной стороне жизни маленького города. Он не видел в мосте никаких символов. Для него это была просто груда железа, бетона и распиленного бюджета, из-за которой ему пришлось отложить обход своего участка, где баба Нюра из третьего подъезда опять жаловалась на соседа-алкоголика, а в гаражном кооперативе «Жигули» снова вскрыли два бокса.

Он отхлебнул из старого армейского термоса крепкий, как смола, чай, который сам называл «полицейским эликсиром», и мысленно начал составлять рапорт: «В период с 10:00 до 11:30 находился на территории строительства мостового перехода с целью обеспечения общественного порядка в ходе выездного совещания главы администрации. Нарушений не выявлено. Личный состав в лице меня не пострадал, если не считать чувства глубокого морального неудовлетворения от нецелевого использования рабочего времени и одного остывшего пирожка в кармане».

Он видел, как Ирина отчитывает прораба, и невольно усмехнулся. Железная. Скала. Говорят, она в одиночку разогнала всю старую гвардию в мэрии, которая десятилетиями сидела на откатах. Стас не любил чиновников, считая их бесполезным «кабинетным планктоном», но Мельникову где-то в глубине души, очень глубоко, уважал. За характер. Хотя методы её считал оторванными от реальности.

Совещание стремительно близилось к концу. Делегация чиновников и строителей, провожаемая ледяным взглядом Ирины, поспешила ретироваться, словно спасаясь от артобстрела. Мэр осталась одна, сверяясь со своим ежедневником. Затем она решительно, насколько позволяла лёгкая хромота, направилась к Станиславу.

— Лебедев, всё спокойно?

— Так точно, Ирина Викторовна. Спокойнее только на кладбище в полночь, — отрапортовал он. — Ни одного правонарушителя, кроме ворон, пытавшихся посягнуть на блестящую гайку. Состав преступления доказать не удалось за отсутствием улик. Протокол составлять не стал.

Ирина проигнорировала его сарказм. Она к нему привыкла. Эти их пикировки стали уже чем-то вроде местного ритуала, как ежегодный день города или летнее отключение горячей воды.

— Я по поводу вашего последнего рапорта о криминогенной обстановке в Заречье, — она открыла нужную страницу в ежедневнике, где всё было подчёркнуто и снабжено вопросительными знаками. — Вы снова настаиваете на увеличении штата патрульных.