Бывшая генерала Драконов. Пышка-кондитер в изгнании

Глава 25. Пораскинем мозгами

Мать моя женщина… Пока я силилась представить, как можно высосать то, чего у некоторых в принципе нет, старьевщик зловещим голосом продолжил:

— Древний иномирный инструмент для пыток. Видите эти насадки? — он ткнул пальцем в венчики. — Их вставляют в рот жертвы, а потом вращают, разрывая гортань! Есть и другие, более тонкие, они для носовых пазух. Ими, да простит меня богиня Инари, вытягивают мозги! Говорят, после этого человек становится пустым сосудом, послушным воле хозяина.

Могу сказать честно: сейчас мою гортань грозило разорвать только от одного — безудержного хохота.

«Мозговысасыватель», конечно… Интересно, если спросить по вилку, ее-то куда нужно всовывать по мнению старьевщика? Даже предполагать не хочу.

Кашлянув в кулак, я с трудом подавила приступ смеха и ткнула в кнопку на жутком агрегате.

— А это что?

— Это переключатель режимов пытки! — старьевщик замялся. — Доподлинно неизвестно, но у артефакторов есть теория. Первый — «легкое помутнение», второй — «полное подчинение», а третий… Третий — «вечная пустота».

Держите меня семеро, я сейчас уссусь!

— Страшно… Очень страшно. — выдавила я надломленным голосом.

Старьевщик опасливо закивал.

—Но это лишь предположения, мисс. Если бы мы знали, что это такое…

— Но вы не знаете, что это такое. — меня начинало потряхивать, на глазах выступили слезы.

Как же хотелось проораться в голос, но боюсь, меня бы неправильно поняли.

Старьевщик расценил мою реакцию по-своему. Мне под нос оперативно сунули какую-то склянку.

— Позвольте, мисс, это нюхательная соль! Понимаю, услышанное могло ранить вашу чувствительную натуру…

Ещё как ранило. Практически контузило! Обозвать один из верных помощников любого кондитера мозговысасывателем!

Кое-как продышавшись, я покосилась на участливого старьевщика.

— И сколько же стоит эта… жуткая вещь?

— О, это бесценный артефакт! — глаза хозяина лавки загорелись. — Настоящий коллекционер отдаст за него состояние. Но вам, как особой гостье, могу уступить за… скажем, десять золотых.

С чего это он решил, что я особая? Оделась я сегодня добротно, но неброско, и совершенно не походила на мадам, готовую отвалить за бесполезную рухлядь состояние.

Наверняка старьевщик специально установил запредельную цену, чтобы после недолгих торгов я скинула ее до той, которая выгодна ему.

— Десять золотых за ржавый пыльник? — я фыркнула. — Даю один, не больше.

— Один?! — возмутился старьевщик. Борода его встопорщилась словно иглы дикобраза. — Да вы знаете, сколько крови он выпил в иномирье?!

Я-то знала. Н капли.

— А вы знаете? — я резонно пожала плечами. — Как вы уже сказали, доподлинно неизвестно его прямое назначение и послужной список. А туманные теории не тянут на десять золотых. Ровно один, или я ухожу.

Старьевщик тяжко вздохнул, почесал бороду и наконец вяло махнул рукой:

— Ладно, забирайте!

И резко потерял ко мне весь интерес.

Отстегнув золотой, я бережно упаковала миксер в сумку. И, уже выйдя на улицу, прижала покупку к груди и чуть не завизжала от восторга.

Никаких мозговысасывателей. Только крем, взбитый до идеальной пены. И пирожные. Много‑много пирожных!

***

За те три дня, проведенных на одном из постоялых дворов Альдейла, я успела наведаться в городское управление и узнать, продается ли здесь какая-то недвижимость.

Город находился достаточно далеко от вотчины лорда Шакса, да и лютых холодов я здесь не наблюдала даже сейчас, в разгар зимы. Едва утихла бушевавшая накануне метель, снег истаял практически за сутки, обнажая брусчатые мостовые.

Дома в центре я сразу отмела — неоправданно дорогие и стоящие в эпицентре шума. Но заинтересовалась несколькими вариантами ближе к окраинам. И выбрала один из них, который с первого же взгляда запал в душу.

Двухэтажный дом был построен из светлого камня с вкраплениями темно‑серого валуна, что придавало фасаду благородный, слегка суровый вид. По углам и вдоль карнизов тянулись массивные потемневшие от времени дубовые балки. Они создавали характерный узор — словно темная паутина на светлом полотне.

Крыша — высокая, двускатная, крытая темно‑красной черепицей, местами поросла мхом. На фронтоне, чуть ниже конька, угадывалась орнаментальная резьба.

По бокам от входной двери — два узких окна с переплетами в мелкую клетку, словно из амстердамских кварталов. Над ними — навес из кованого железа с завитками, напоминающими средневековые орнаменты.

К двери вела каменная лестница из пяти ступеней в обрамлении низких кустов. Наверняка по весне они цветут. Когда я коснулась большого дверного молотка в форме львиной головы, ощутила теплое, почти живое дыхание дома.

Я распахнула тяжелую дубовую дверь —и замерла на пороге, впитывая ощущение простора и тишины. Робкие закатные лучи, пробивающиеся сквозь высокие окна, рисовали на полу причудливые узоры. За широкими окнами вдалеке раскинулись поля и мерцающая лента реки.

— Баб Глаш! Ну как тебе — иметь свое жилье? — я обернулась к старушке, которая перешагнула порог осторожно, словно ступала по минному полю.

Баба Глаша робко улыбнулась. Так, что у меня сжалось сердце. Непривычно было видеть пробивную и крепкую на словцо старушку такой растерянной. Видать, и правда всю жизнь скиталась, на тюках жила, готовая в любой момент сорваться и уносить ноги от стражей.

— Вот оно, счастье! Все наше, собственное! Никакой аренды, никакой… ипотеки, прости господи! — я чуть не прослезилась, но вовремя заметила, как глаза бабы Глаши стали чуть ли не квадратными. — Не веришь еще?