Бывшая офицера Кравцова

Глава 4

Петербург встречает меня сыростью.

Не открытками с Невским, не белыми ночами и не романтикой мостов, а тяжёлым влажным воздухом. Я выхожу с сумкой из поезда, оглядываюсь на серое небо и впервые по-настоящему пугаюсь.

Я здесь никто и ничто.

Беременная девчонка из маленького городка с одной сумкой и гордостью, которая не даёт вернуться назад.

Лера встречает меня у колонны возле выхода. Я узнаю её не сразу. Мы с детства виделись пару раз, и в памяти она была другой. Сейчас передо мной взрослая девушка в растянутой толстовке, джинсах и с собранными кое-как волосами.

Она смотрит на меня секунду и делает шаг вперёд без раздумий.

– Ну ты и дурында, – ворчит она, но по-доброму, почти облегчённо. – Могла раньше предупредить. Я бы… не знаю… хотя бы отпуск взяла. Питер тебе показала бы.

И я сдаюсь.

Плачу прямо там, у колонны, посреди вокзальной суеты. Плачу так, что не могу остановиться. И мне не стыдно. Стыд уже где-то там, в прошлом. Он остался у мамы на кухне, между словом “позор” и её холодным взглядом. Здесь стыд не работает. Здесь работает только голая правда: я одна, и мне страшно.

– Тише, Том… – говорит она в макушку. – Тише. Сейчас домой поедем. Всё расскажешь.

С этого дня мы живём с Лерой в её съёмной однокомнатной квартире. Маленькой, скромной. Где диван скрипучий и раскладывается через раз.

Лера спит у стены, я с краю. Ближе к ванной.

Она понимает меня лучше всех. И не потому что мы прям родные души, а потому что она сама ушла из дома в девятнадцать от своей матери. Такой же жёсткой, язвительной, правильной до скрежета зубов.

Всё же кровь не водица: родные сёстры умеют давить одинаково, только разными словами.

– Я тебя не брошу, – говорит Лера в первую же ночь. – Но работать придётся. У меня самой с деньгами напряжёнка.

Я всё понимаю.

Поэтому пилю ногти.

Нахожу через интернет маленькую студию. Столик у окна, лампа, дешёвые гели. Клиенты приходят разные: студентки, молодые мамы, офисные девочки. У всех свои истории, свои проблемы, и никому не интересна моя. Они садятся, протягивают руки, спрашивают: “А вы давно делаете?” — и я улыбаюсь, киваю, работаю аккуратно, стараюсь, потому что от этой улыбки и этих ногтей зависит мой завтрашний хлеб.

Я учусь делать вид, что всё нормально.

А ночами тихонько плачу в ванной, чтобы Лера не слышала. Сажусь на край ванны, закрываю рот ладонью, чтобы не было звука, и даю волю своим эмоциям.

Каждый раз мне кажется, что хуже быть не может.

Что хуже уже было. Тот звонок, мамины слова, побег. Что это и есть дно.

Потом начинается токсикоз.

Сначала он легкий, почти терпимый. Просто мутит по утрам. Я убеждаю себя, что это мелочи. Что я справлюсь.

Но потом становится невыносимо. Спазмы выворачивают меня наизнанку. Я могу стоять в метро и вдруг меня накрывает так, что темнеет в глазах. Я могу идти по улице и запах шавермы из ларька превращается в пытку.

Однажды я открываю банку с праймером и меня тошнит прямо в раковину. Запах полимеров, геля, ацетона становится адом. Он липнет к горлу, забивается под язык, остаётся на коже, даже когда я мою руки мылом до красноты.

– Том, – осторожно говорит Лера, когда я в третий раз выбегаю в туалет. – Может, тебе отпуск взять?

– Какой отпуск? – я вытираю лицо полотенцем и злюсь на неё, на себя, на этот чёртов организм. – Нам за квартиру платить надо.

Но я уже понимаю, что так долго я не протяну.

Я сижу за столом, держу руку клиентки, делаю вид, что всё хорошо, а в горле поднимается очередная волна. И я боюсь, что меня стошнит на чужие руки, на стол, на лампу, на свою жалкую попытку заработать.

– Я не могу, – шепчу однажды, уткнувшись Лере в плечо, когда прихожу домой белая, как бумага. – Я не вывожу.

– Значит, будем думать, – спокойно отвечает она. – Ты не первая беременная в этом городе. И точно не последняя.

Она находит подработки. Удалённые, временные. Где-то анкеты заполнять, где-то оператора на телефоне подменить, где-то её знакомая даёт мне пару клиентов с обычным педикюром, уход, без запахов.

Мы выкручиваемся как можем. Я делаю маникюр только знакомым, по записи, через день. Экономлю на всём. Мы считаем деньги до рубля: сколько на квартиру, сколько на еду, сколько на проезд.

Мне кажется, после родов станет легче. Что самое страшное — это беременность в одиночку.

Я ошибаюсь.

Рожать одной — это не про боль. Боль можно пережить. Тебе говорят, как дышать, как тужиться, как терпеть.

Страшно другое.

В роддом меня кладут заранее. “Обвитие пуповиной”, говорят врачи, и я киваю, будто понимаю, хотя у меня внутри всё сжимается от одного слова “обвитие”.

В палате нас четверо. У одной муж ночует под окнами. Она хихикает и переписыватся с ним. У другой мама таскает еду пакетами. Третьей каждые два часа звонят и спрашивают, как она.

Я лежу и смотрю в потолок, слушаю, как по коридору стучат колёса каталок, и мне хочется сжаться до размера точки. Сделаться маленькой, чтобы меня не видели, не спрашивали, не жалели.

Когда начинаются схватки, я держусь молча.

Не потому что я сильная.

А потому что пожалеть всё равно будет некому.

Рожаю под утро.

И когда мне кладут на грудь тёплый, мокрый комочек, я плачу так, как не плакала никогда.

– Мальчик, – говорит акушерка. – Крепкий.

И в этот момент я впервые за всё время счастлива. Потому что я понимаю, что теперь не одна. Теперь нас двое....

Приглашаю вас в новинку нашего моба)

Бывшие. Любовь офицера

Виктория Волкова

https://litnet.com/shrt/MqIY

Муж отправил меня в рехаб. За мои же деньги. Не захотел разводиться и делить имущество поровну. Думала, все. Сдохну там. Никогда не увижу дочку и белого света. Но на помощь пришел мой бывший. Офицер спецназа Андрей Зотов. Тот самый, которого я восемь лет назад уличила в измене накануне свадьбы. Лично убедилась и ушла. Но любовь, как оказалось, никуда не делась. Мы изменились, но нас по-прежнему тянет друг к другу. Вот только смогу ли я довериться Зотову снова?