Бывшая офицера Кравцова

Глава 6

Ване три месяца, когда мама впервые звонит.

Телефон вибрирует на столе, и я машинально смотрю на экран.

Не беру трубку сразу. Несколько секунд просто смотрю, как светится экран, и собираюсь духом. Внутри поднимается привычная настороженность.

Та самая, детская, когда по шагам в коридоре ты пытаешься понять, насколько сильно тебе сейчас попадёт.

Смешно… мне уже не восемь лет. У меня ребёнок. Я в другом городе. А до сих пор завишу от маминого настрония...

Ладони становятся влажными, сердце сбивается с ритма. Вполне закономерная реакция, когда тебя годами учили быть удобной, правильной, виноватой заранее.

Резко выдохнув, как перед прыжком с высоты, принимаю звонок.

– Алло.

– Ну здравствуй, – произносит мама так, будто мы вчера только расстались, а не разорвали отношения на долгие месяцы. – Жива?

Еле сдерживаю горькую усмешку. Сколько бы не прошло времени, она стабильна и предсказуема.

– Жива.

Голос у меня сухой, спокойный.

– Как ребёнок?

Мама не говорит внук. Не называет по имени.

Просто ребёнок.

Слово, в котором нет ни тепла, ни признания. Как будто речь о предмете, а не о человеке. О моей ошибке, которую она до сих пор не хочет назвать частью семьи.

И мне становится больно именно от этого. Не от её жёсткости, не от старых упрёков. От того, что она одним словом отделяет его от себя. Делает его чужим.

– Нормально, – отвечаю просто. – Растёт.

Наш диалог совершенно не похож на разговор близких людей.

Пауза. На заднем фоне у нее что-то шуршит. Мама всегда пряталась за делами. Ей проще помыть пол, чем сказать доброе слово.

И я понимаю, что она не знает, с чего начать. Потму что просто не умеет начинать по-человечески. Её никогда этому не учили.

Тянет время.

Я тоже.

Потому что внутри меня происходит странное. Часть меня хочет бросить трубку и навсегда отрезать эту связь, чтобы больше не возвращаться туда, где тебя оценивают и стыдят. А другая часть, маленькая, упрямая, всё ещё надеющаяся, замирает и ждёт.

Ждёт невозможного.

Что она скажет: “Томочка, мне страшно за тебя”. Или хотя бы: “Ты как?”. Или самое запретное: “Я виновата пред тобой”.

Но мама не может.

Её нельзя победить в споре. Потому что спор для неё не про истину, а про власть. Она не умеет проигрывать. Не умеет признавать слабость. Потому что тогда придётся признать, что больно не только мне, но и ей.

– Я приеду, – говорит вдруг. – Посмотрю, как вы там живёте.

И я почему-то не возражаю.

Хотя должна бы. Хотя имею на это полное право. Ведь уже взрослая, самостоятельная, со своим ребёнком на руках.

Но внутри меня всё ещё живёт девочка.

Та самая, что стояла у дверей кухни и слушала, как мама разговаривает по телефону с чужими людьми мягче, чем со мной. Та, что получала пятёрки не ради знаний, а ради одного. Вдруг похвалит. Та, что однажды принесла рисунок и услышала: “Криво. Могла бы и лучше”.

Я всё ещё жду.

Жду, что однажды она посмотрит на меня не как на ошибку, не как на недоработку, а как на дочь.

Что скажет о том, что гордится мной. Я даже не жду громкого люблю. Мне хватило бы простого: “Ты умница”.

И каждый раз, когда слышу её голос, я ловлю в нём намёк на тепло. И каждый раз ошибаюсь. Но продолжаю ловить. Потому что та девочка внутри меня до сих пор не поняла, что некоторые матери не умеют любить так, как хочется их детям.

Иногда я думаю о бабушке. О том, как мама рассказывала о своём детстве. Скупо, почти без деталей. “Не до нежностей было”. “Никто нас не целовал”. “Работали и жили”.

Я помню, как бабушка смотрела на маму строго, холодно, будто та всегда была в чём-то виновата. Ни объятий, ни доченька. Только требования. Только надо.

Может, мама выросла в той же пустоте, в какой росла и я. Может, её тоже не гладили по голове просто так. Не спрашивали, чего она хочет. Не учили чувствовать, а учили просто выживать.

И тогда что с неё взять?

Как она могла дать мне то, чего у неё самой никогда не было?

Некоторым людям просто не выдали любовь в детстве. Не научили её языку. Не показали, как это обнимать без повода, хвалить без условий, поддерживать без “я же говорила”.

И они вырастают сильными, правильными, выносливыми.

Но холодными.

И эту холодность они передают дальше. Не потому что злые, а потому что по-другому не умеют.

Я думаю об этом и мне становится не легче, а сложнее.

Потому что я не хочу быть такой.

Я смотрю на Ваню, на его маленькие пальцы, на то, как он хватается за мой палец, будто я весь его мир, и понимаю, что я могу прервать эту цепочку. Я могу не повторить этот сценарий.

Я могу сказать ему люблю сто раз в день. Могу обнимать просто та и хвалить за то, что он есть, а не за то, что он сделал правильно.

Но когда речь заходит о маме, то я всё равно возвращаюсь к тому самому чувству.

Она остаётся моей матерью.

И от этой связи никуда не деться.

Это не просто родство. Это невидимая нить, натянутая между поколениями. С узлами, с надрывами. С огромной болью. Я могу уехать в другой город, могу построить другую жизнь, могу стать другой матерью.

Но где-то внутри я всё равно остаюсь её дочерью.

Дочерью, которая до сих пор надеется, что однажды услышит: “Я тебя люблю”.

И, возможно, именно поэтому я не возражаю.

Порочный секрет офицера Громова

Анна Арно

https://litnet.com/shrt/wfL8

— Ну че, выйдешь за меня? — хриплю сквозь сбившееся от поцелуя дыхание.

— Краснов, ты больной? — шепчет она недовольно. — Мы же п-просто… переспать договорились.

— Какой я тебе нахрен Краснов? — хмурюсь в темноту.

— А кто… ты?

— Я не пойму, — реально непонимающе выдавливаю я. — Ты что, пьяная, Марин?

Она отчего-то затихает подозрительно, а в следующую секунду… мне в нос прилетает удивительно грамотно рассчитанный хук справа.

— Блин, Марина!

— Никакая я вам не Марина! — вдруг выпаливает девица подо мной. — Катитесь к черту! Иначе я полицию вызову!

Шлепаю по выключателю над прикроватной тумбочкой. Тусклый свет из ночника по началу даже слепит. Но когда глаза привыкают:

— Черт, только не ты…