Бывшая офицера Кравцова

Глава 7

Мама приезжает через неделю.

С двумя огромными сумками, которые оттягивают руки. Как будто едет не на пару дней, а спасать нас от голода, холода и неправильной жизни.

Она в своём сером пальто, застёгнутом на все пуговицы, несмотря на плюсовую температуру. Волосы аккуратно убраны, лицо собрано.

Это пальто делает её выше, строже, почти монументальной. В детстве мне казалось, что так выглядят строгие учителя или судьи.

Еще и этот взгляд её... Он означал только одно, что сейчас будет разбор.

Она подходит к двери и пару секунд мы просто смотрим друг на друга.

Молчание между нами не пустое. Оно плотное, неприятно.

Я вдруг замечаю, что мама стала старше. Морщины вокруг губ глубже. В уголках глаз появились складки, которых раньше не было. Или я просто очень давно её не видела.

А возможно, это не она изменилась. Может, всё дело во мне.

Я просто выросла и теперь вижу не только маму, а женщину. Уставшую. Жёсткую. Привыкшую всё тащить на своих плечах. Которую жизнь била. И не раз.

Но в глазах её всё та же холодность. Та самая внимательность, от которой в детстве хотелось выпрямить спину и спрятать руки за спину.

Как будто она пришла не обнять и впервые увидеть внука, а проверить:

– Ну что? Довела себя?

– Не справилась?

– Я же говорила.

В её взгляде нет ненависти. Но и тепла нет.

Она скользит по мне глазами сверху вниз. Задерживается на домашних шортах, на растрёпанных волосах и босых ногах.

– Чего босиком стоишь? Тапок что ли нет в доме? – бросает она сухо, без вступлений и без тепла.

И это не звучит как забота о том, что я простужусь. А как упрёк. Чего же ты у меня такая неправильная. Неумеха, лодырь, бестолочь. Это вечно идет мелким шрифтом под знаком звездочка.

Я на секунду хочу ответить резко. Хочу сказать, что мне двадцать, мама. Я сама решу, в чём мне ходить.

– Привет, – отвечаю вместо этого ровно, хотя внутри всё сжимается от чувства не справедливости.

Мы обнимаемся неловко.

Скорее как люди, которым это надо делать, но не которые этого действительно хотят.

Отпускаем друг друга слишком быстро.

Мама проходит в квартиру и останавливается в прихожей, будто пересекает границу чужой территории. Ставит сумки у стены и снимает пальто, аккуратно повесив его на вешалку.

Она оглядывается. Цепко, как инспектор. Глаза отмечают всё сразу. Скромно, тесно. Лера на работе. Ваня спит в кроватке.

И я вдруг ловлю себя на странном желании встать между ними. Закрыть его собой. Как будто мамин взгляд может как-то навредить ему.

Это иррационально.

Она не чудовище.

Но я слишком хорошо знаю её интонации. Знаю, как одно слово может оставить след. И я боюсь, что даже внука она начнет оцнивать и он не пройдет ее высокие стандарты.

– Вот тут вы живёте? – спрашивает мама, проходя в комнату и останавливаясь у стола.

– Да.

– М-да…

Это её универсальное могло быть лучше.

То самое “м-да”, которое в переводе означает: “я бы такого не допустила”.

Мама подходит к кроватке и долго смотрит на Ваню.

Стоит чуть наклонившись, руки сцеплены перед собой, взгляд сосредоточенный, почти строгий. Я не могу понять, что в нём. Раздражение или любопытство?

Я ловлю себя на том, что почти замираю вместе с ней. Слежу за её лицом, за едва заметным движением бровей, за тем, не смягчится ли взгляд.

Ваня ворочается, кряхтит, как маленький старичок. Сжимает кулачки, морщит лоб. Я уже привычно подхожу, беру его на руки. Уверенно, без ненужной суеты.

Руки у меня давно перестали быть девичьими. Они знают, как подхватить, как поддержать шею, как чуть качнуть, чтобы он успокоился. Они теперь материнские.

– Дай, – говорит мама неожиданно.

Это слово падает между нами, как команда.

Я замираю на секунду. Внутри вспыхивает колючее: а если…

А если решит, что я держу неправильно, кормлю неправильно, живу неправильно?

Но я аккуратно передаю ей сына.

Она держит его уверенно. Правильно. Руки у неё крепкие, привычные. Она не сюсюкает, не улыбается широко, не ахает.

Как человек, который когда-то точно так же держал меня.

И, несмотря ни на что, вырастил.

В её руках нет нежности, той, к которой я привыкла с Ваней. Но есть что-то другое. Привычка. Опыт. И, как ни странно, забота. Только без слов, без мягкости, без поглаживаний.

Мама смотрит на его лицо долго, сосредоточенно. Почти сурово.

– Ваня, значит, – произносит она. – Иван.

– Да.

Она прищуривается и произносит так, будто ставит диагноз:

– На своего папашу похож.

Меня будто током бьёт. Всё тело напрягается.

– В смысле? – бросаю резко.

– Нос его, – спокойно отвечает мама. – И лоб. Такой же упрямый будет.

Я не знаю, обижаться или молчать.

В тоне ее только сухая констатация факта. Она не думает, что ранит меня. Для неё это просто генетика. Черты лица.

А для меня — это напоминание.

Напоминание о человеке, который выбрал не нас.

– Кравцов… – продолжает мама, будто разговаривает сама с собой. – Так и не вернулся. Родители его всё продали. Дом, машину. И сами в столицу уехали. Жируют, сволочи.

Последнее слово она бросает с таким раздражением, будто они лично её обокрали.

Но мамина злость — это её личное поражение. Она предупреждала. Она не верила. И всё случилось так, как она говорила. Но вместо торжества у неё внутри пустота. Потому что победа над дочерью — это всё равно поражение.

Я всё это время убеждала себя, что мне всё равно на Илью. Что я вычеркнула его навсегда. Но вот я слышу про него и внутри всё переворачивается...

– Мне всё равно, – произношу тихо, отводя глаза.

Мама бросает на меня быстрый, колючий взгляд.

– Врёшь.

Она знает меня лучше, чем я сама хотела бы.

И, может быть, именно это больнее всего.