Бывшая офицера Кравцова

Глава 23

Я смотрю это видео, и с первой же секунды понимаю — зря.

Не надо было это открывать. Но я смотрю.

Ксюша в кадре захлёбывается собственной значимостью. Несет что-то про салон, про «неуважение», про «дикого ребёнка», который якобы покусился на её священную собственность. А потом вытаскивает главный козырь.

– …мой мужчина — герой, и я не позволю…

Я сжимаю челюсть. До отчетливого скрипа зубов. Пальцы сводит на корпусе телефона. Это не разговор. Это словесный понос, дешевое шоу, разыгранное перед камерой ради лайков и восторженных вздохов таких же пустых кукол.

Твою мать, женщина, ну на черта ты везде орешь про этого «героя»? Неужели в твоей голове не щелкает, что ты ставишь меня в идиотское, позорное положение?

Герой… Какое красивое, звонкое слово. Только у меня от него во рту вкус пепла. Да, в сейфе лежит медаль за выполнение боевого задания. Да, я сделал то, что должен был.

Но я не считаю себя героем. Настоящие герои либо остались там, под завалами бетона и пыли, либо молчат так, что их тишина давит на уши.

Я не герой, потому что в тот день я не справился. Потому что Димка, матерясь и захлебываясь собственным потом, тащил мою тушу на себе несколько часов до точки эвакуации.

Если бы не он, я бы сейчас не в квартире с кондиционером сидел, а фаршем кормил червей в безымянной посадке.

Герои, по моему мнению, не возвращаются домой при первой же серьезной травме, пусть даже тебя раздробило так, что врачи собирали тебя как конструктор.

Герои стоят до конца. А я... я просто выживший.

Огрызок той войны, который пытается притвориться нормальным человеком. И видеть, как этим статусом торгуют в интернете, чтобы оправдать склоку в парикмахерской — это тошнотворнее, чем любая контузия.

Я досматриваю до конца. Не перематываю.

Наконец экран гаснет, и в наступившей тишине я слышу только собственное тяжелое дыхание.

Я поднимаю взгляд на Ксюшу. Она стоит рядом, ожидая похвалы или хотя бы слов поддержки, но видит только мой пустой, выжженный взгляд.

Встаю и медленно подхожу к окну. Пару секунд смотру на вечерний город, беру в узду гнев, что клубится в груди.

– Какого чёрта это было? – спрашиваю глухо и ровно, без единого лишнего обертона.

Ксюша знает, что это голос человека, который уже всё решил, и от этого спокойствия ей становится хуже, чем если бы я начал крушить мебель и орать матом.

– Илья, я же для нас… я же просто хотела…

– Нет, – перебиваю я. – Ты сейчас помолчишь. И послушаешь.

Она послушно замолкает. Разворачиваюсь и делаю шаг к ней. Не вплотную, но достаточно близко, чтобы она видела каждую эмоцию в моих глазах.

– Ты на пустом месте раздула публичную помойку, – говорю я, чеканя слова. – Ты трогаешь людей, которых знать не знаешь. Врёшь, подгоняя реальность под свою угоду. И ведёшь себя как базарная баба, которой дали микрофон и безлимитный интернет.

Она моментально вспыхивает.

– Я не вру!

– Врёшь. Ты выставила ситуацию так, как тебе выгодно, и развела скандал на ровном месте.

Я выдерживаю паузу, давая ей прочувствовать степень моего недовольства.

– И хуже всего даже не твоё вранье. Хуже всего то, что ты сделала это за моей спиной.

Ксюша часто моргает от обиды, губы начинают мелко дрожать.

– Я же тебя защищала…

– Нет, – отрезаю я. – Ты защищала своё «я так хочу». Своё ущемлённое эго. Свои грёбаные просмотры. Ты не меня защищала, ты меня подставила. Сделала из меня клоуна в глазах тех, кто реально знает, что такое честь.

Она делает шаг назад, складывая руки на груди

– Это несправедливо… Ты на её стороне? Ты на стороне этой хабалки из салона?

Я не даю ей договорить, пресекая истерику в зародыше.

– Ты сейчас берёшь свой телефон, выходишь в эфир, или как вы это там делаете, и даёшь полное опровержение. И извиняешься.

Она замирает. Смотрит на меня так, будто я заговорил на мертвом языке, которого она никогда не слышала.

– Что?

– Ты. Сейчас. Даёшь. Опровержение. И. Извиняешься, – вбиваю каждое слово, как сваю. – Ты слышишь меня?

– Перед кем? – срывается Ксюша на визг. – Перед кем я должна извиняться?! Перед этой обслугой?

– Перед тем человеком, которого ты публично облила грязью. Перед женщиной, которая это дело строила, пока ты губы качала.

Она нервно смеётся. Резко, почти истерично.

– Ты серьёзно? Ты сейчас заставляешь меня унижаться перед какой-то… – она запинается, в глазах мелькает злость, и она всё-таки выплёвывает это слово: – …перед какой-то пилкой для ногтей?! Илья, ты в своём уме?

– Выбирай выражения, – ледяным тоном предостерегаю ее.

– А ты выбирай сторону! – Ксюша срывается, голос летит вверх, дребезжа от обиды и непонимания. – Потому что я что-то ни хрена не понимаю! Ты сейчас за меня или за эту?! Ты на чьей стороне, Илья?

Я молчу. Просто смотрю на неё, чувствуя, как между нами разрастается пропасть. Она делает шаг вперёд, почти врываясь в моё личное пространство. В глазах блестят злые слёзы.

– А-а-а… – протягивает она вдруг, и её лицо искажается в какой-то нездоровой, торжествующей догадке. – Так это правда?

Я не шевелюсь. Каждая мышца замерла, я превратился в камень, ожидая удара.

– Она твоя бывшая? – она почти шепчет это мне в лицо.

Мы смотрим глаза в глаза. Ксюша ждёт. Она вцепилась в эту догадку, как бультерьер, и я кожей чувствую, как рвутся последние нити, связывавшие нас этот год. В этот момент я отчетливо понимаю: всё. Назад не откатить. Никакие извинения, никакие удаления постов уже не склеят этот хлам.

– Да, – говорю спокойно. Одно короткое слово, которое подводит черту под всем этим глянцевым театром.

Она замирает. Секунда, две. Сначала в её взгляде вспыхивает первобытная, бабская ярость, но потом её вытесняет что-то расчетливое и острое.

– Вот, значит, как… – тихо произносит она, и в её интонациях теперь столько яда, что хватило бы на роту. – Поэтому ты так себя вёл там. Дёргался, за руки меня хватал.