Бывшая жена короля драконов

Глава 10. Арестантка

Мое мычание и попытки снова что-то написать уже ни на что бы не повлияли. Решение было принято и даже зафиксировано в судейском протоколе. И сам судья уже удалился из зала.

Поэтому я просто стояла, пытаясь понять, что мне теперь делать.

Я плохо представляла себе, что такое исправительные работы. Мозг подсунул картину рудников, мимо которых мы с Мэйнардом когда-то проезжали. Там изнуренные, в рваной одежде люди добывали драгоценные камни. Но там были мужчины. А куда отправляли исправляться женщин, я не знала.

И это было странное словосочетание — «исправительные работы». Неужели каторжный труд и в самом деле мог кого-то исправить? И выбирался ли хоть кто-то из тех ужасных, затерянных в горах рудников?

Я стиснула зубы. Я должна была выбраться оттуда. Не ради себя, ради Джерри.

Услышав скрип скамьи, я вздрогнула и повернула голову. Мадемуазель Буасьен набросила себе на плечи дорожную накидку. Наши взгляды схлестнулись. Не знаю, что было в моем, но в ее смешалась целую гамму разнообразных чувств — от удовлетворения до тревоги.

Она выполнила то, что ей было поручено. Но если в ней была хоть капля сострадания, то она не могла не понимать, на что меня обрекла.

Свой взгляд Камилла тут же отвела и поспешила пройти к выходу. Когда за ней закрылась дверь, стоявший подле меня жандарм сказал:

— Пора идти, мадам!

«Мадам» было еще отголоском той, прежней жизни. Конвоир еще проявлял ко мне малую толику того уважения, которое обычно сопровождало тех, в ком текла благородная кровь. Он еще знал, что когда-то я была герцогиней Амальрик. А там, на каторге, я буду просто арестанткой.

Я послушно пошла вслед за жандармом и вернулась в ту же камеру, из которой несколько часов назад ушла. Меня уже ждал обед — жидкая похлебка и кусок хлеба, на сей раз вполне пропеченного и даже показавшегося мне вкусным. Оказывается, можно привыкнуть ко многому.

Но при мысли о том, что однажды мой сын узнает, что его мать каторжанка, мне стало так плохо, что я легла на лавку и зарыдала. Мой мальчик станет стыдиться меня. А если об этом узнает и кто-то чужой, то может использовать это для того, чтобы испортить Джеральду репутацию.

Я попыталась убедить себя, что этого не случится. Мэйнард никогда не позволит таким слухам распространиться. Даже если до меня ему уже нет никакого дела, то он не захочет, чтобы мое мнимое преступление бросило тень на него самого или на нашего сына. И он наверняка не похвалит свою невесту за то, что она отравила меня в тюрьму.

На мгновение я представила, как он прогоняет ее за это из замка. И ощутила что-то, похожее на удовлетворение. Но тут же заставила себя перестать мечтать. Следовало признать, что Мэй сделал свой выбор. И даже если он рассердится на Элеонору, это не станет поводом разорвать с ней помолвку.

Этот брак ему выгоден, он обеспечит ему поддержку столичных вельмож. Ведь именно ради этой поддержки он и предал меня.

Слёзы снова потекли по щекам. С предательством было трудно смириться. Какая-то часть меня еще цеплялась за надежду на то, что рано или поздно Мэйнард поймет, что ошибся, и захочет вернуть то, что потерял. Потому что ни богатство, ни власть, ни даже королевская корона не смогут заменить любовь и уважение.

Но другая часть уже отчаялась и смирилась с тем, что случилось. И эта часть меня слишком хорошо понимала, что возврата к прошлому нет. Человек, которому я доверяла, которого любила всей душой и всем сердцем, отказался от меня без малейших сожалений. А значит, и мне следовало выкинуть его из головы и думать только о сыне.

Весь следующий день я провела в камере. Судья Моруа словно забыл обо мне. А спросить об этом стражников я всё еще не могла.

Мне принесли завтрак, обед и ужин, мало отличавшиеся друг от друга. Дважды сводили в отхожее место, запах в котором уже не казался таким удушающим. И даже, когда ночью вдруг похолодало, бросили в камеру тонкое одеяло из овечьей шерсти.

Возможно, чтобы отправить меня на каторгу, требовалось оформить какие-то бумаги. А быть может, нужно было дождаться обоза, который отвезет меня на рудники.

Пока я не собиралась протестовать. Я буду смирной. Я буду делать всё, что мне велят. Пока Элеонора де Рец не родила собственного сына, Джерри не грозит от нее опасность. А вот потом…

Потом я должна буду сбежать — из тюрьмы или с каторги. Как я буду это делать, я не знала. Но я должна буду вернуться к своему малышу.

Об этом я думала весь день и всю ночь. И еще следующее утро. А потом…

Потом ко мне вернулся голос.