Бывшие. Без права выбора

Десятая глава

Утро начинается не с будильника, а с тяжёлого, но твёрдого осознания. Сегодня я не позволю страху снова взять надо мной верх. Пока Лика спит, прижавшись к моему боку, я в тишине составляю план. Не на бумаге, в голове.

Первый пункт: перестать врать самой себе. Второй: перестать бояться говорить с ним. Третий: смотреть ему в глаза, не отводя взгляда.

Приведя Лику в сад, я крепко обнимаю её, и когда она обнимает меня в ответ, тихо шепчет: «Мама, я тебя очень люблю». Её искреннее признание, это самый лучший щит против взрослого цинизма. Я прижимаю её к себе ещё сильнее, вдыхая запах её детского шампуня, такой знакомый и такой спасительный в этот момент.

А потом почему-то продолжаю какое-то время стоять в пустом коридоре группы, уже после того, как дверь за ней закрылась. В ушах ещё звенит её смех, а перед глазами уже стоят цифры из вчерашнего отчёта. Я медленно выдыхаю, расправляю плечи и поворачиваюсь к выходу. Щит на месте. Теперь можно возвращаться на войну.

В офис я вхожу ровно в семь сорок пять. Не раньше, чтобы не выглядеть отчаявшейся, и не позже, чтобы не дать повода для упрёков. На столе у Светланы Игоревны уже дымится свежий кофе, который она пододвигает в мою сторону.

– Доброе утро, – я благодарно улыбаюсь ей.

Она смотрит на меня поверх очков.

– Он уже в кабинете. Ждёт.

Сделав глубокий вдох, я открываю дверь. Он сидит за столом, и первый же его взгляд – проверка. Он словно ищет следы вчерашней слабости. Однако не успевает произнести привычное «Кофе», вместо приветствия, как я ставлю чашку на стол перед ним.

– Отчёт по вчерашнему инциденту. Я его переделал. Нужно сверить итоговые цифры с приложениями. И на этот раз... – он смотрит на меня так, словно я уже совершила ошибку, которую ему лишь осталось обнаружить.

Сердце заходится у меня в груди, но я заставляю себя сделать шаг вперёд. Голос звучит чуть громче, чем нужно, выдавая напряжение.

– На этот раз... если я увижу несоответствие, я обращусь к тебе за разъяснением.

Я чуть не сказала «как ты и советовал», но слова застревают в горле. Слишком пафосно, слишком подобострастно. Я просто держу паузу, чувствуя, как горят щёки.

Он медленно отодвигает ноутбук. Его пальцы по-прежнему сжаты.

– Хорошо, – произносит он наконец, и в его голосе нет ни одобрения, ни интереса, а затем устало проводит рукой по лицу. – Посмотрим.

Это «посмотрим» режет по живому. Оказывается, ждать его недоверия даже больнее, чем открытой злости.

Отчёт, который он исправил, лежит у меня на столе. Я открываю его, и меня почти физически тошнит. Это тот самый документ. Тот самый слайд. Только теперь он безупречен. Каждая цифра здесь – молчаливое напоминание о моём вчерашнем провале. Руки слегка дрожат, когда я кладу их на клавиатуру. Страх никуда не ушёл. Он здесь, сжимает горло. Просто сегодня я решила действовать вопреки ему.

Я открываю методичку. Не с вдохновенным упорством ученицы, а с отчаянием утопающего, которая хватается за соломинку. Я всё также ничего не понимаю в половине терминов. Просто теперь я выписываю их в блокнот не для галочки, а потому что знаю, что следующий провал может стать последним.

Первый час проходит впустую. Я просто перекладываю бумаги, пью воду и не могу сосредоточиться. В голове крутится его «посмотрим». Это не проверка. Это предчувствие приговора.

И только когда я принимаю своё поражение в том, что я никогда не пойму эти отчёты, я, наконец, замечаю это. Не ошибку. Мелочь. В одном приложении курс конвертации отличается от общего. Разница – копейки. Вчера я бы не задумываясь исправила её. Сегодня же во рту пересыхает. А если это не ошибка? А если я снова покажу свою некомпетентность?

Я пять раз перепроверяю, прежде чем подняться и подойти к его столу.

– Максим… Александрович, – голос срывается, и я ненавижу себя за эту слабость. – Здесь разный курс в приложении и основном отчёте. Я не уверена... это специально?

Я протягиваю ему бумагу, и наши пальцы соприкасаются, когда он берёт листок. Последующая минута молчания кажется вечностью.

– Это не ошибка, – говорит он наконец, откладывая документ. – Для этих операций мы используем курс на дату платежа.

Он не смотрит на меня. Не хвалит. Но и не упрекает.

– Хорошо, что спросила, – бросает он через плечо, снова погружаясь в свои бумаги.

Это не победа. Это первая ступенька. Самая трудная. И я её прошла. Не потому, что была смелой, а потому что боялась молчать больше, чем говорить. Эти три слова для меня значат больше, чем любая похвала. Это не «молодец». Это признание того, что я начала играть по его правилам. И выиграла первый раунд.

Весь день я ловлю себя на том, что работаю иначе. Я не боюсь сделать что-то неправильно. Я задаю вопросы. Сначала Светлане Игоревне: о процедурах, о внутренних регламентах. Потом, когда встречаю сложную финансовую модель, решаюсь подойти к нему снова.

– Я не совсем понимаю логику распределения этих затрат. Объясни мне, пожалуйста.

На этот раз он не просто даёт краткий ответ. Он отодвигает свои дела и пятнадцать минут объясняет мне систему, рисуя схемы на листке бумаги. Его безразличный, деловой тон мог бы напугать, но сам факт того, что он тратит на меня время, говорит о многом. Теперь он видит, что я не просто отбываю повинность, а действительно пытаюсь разобраться.

К концу дня я замечаю странную вещь. Его поручения становятся сложнее, но теперь в них есть чёткий фокус. Вместо хаотичных заданий он даёт мне системную работу с финансовыми моделями: ту самую область, где я плавала сутки назад.

Он не просто сбрасывает мне файлы, а ставит задачу: «Разберись в логике и подготовь выжимку для отчёта перед советом директоров».

Это новый вызов. Не проверка на прочность, а тест на обучаемость. И на этот раз я к нему готова. Когда в восемь вечера я собираюсь домой, он всё ещё сидит за своим столом. Я останавливаюсь у двери.

– Финансовые модели проверены. К завтрашнему утру сделаю выжимку.