Бывшие. Без тормозов

Глава 3.

Настоящее время.

Разговаривают две подруги:

– Бывший попросил встретиться.

– Пойдёшь?

– Нет. У меня ни ружья, ни лицензии, ни лопаты…

Даша

Дорога на дачу превращается в смазанную ленту деревьев, домов, заборов.

Воздух в салоне Ауди пропитывается моим страхом и искрит яростью. Я лихо подъезжаю к нашему дому, отмечая, что сердце колотится где-то в горле.

Резко торможу, гравий хрустит под колёсами. Выскакиваю, не выключая двигатель, бегу к воротам из сетки-рабицы. Пальцы скользят по горячему металлу щеколды, она с трудом поддаётся, издавая пронзительный, ржавый визг.

Заезжаю во двор, ставлю машину за папиным монстриком – огромным УАЗом «Патриот», покрытым благородной пылью дальних дорог.

Бросаю взгляд на забор – не видно ли из-за него машины ДПС? Пока нет. Захлопываю ворота, и металлическая сетка звенит, как натянутая струна.

Я бегу в дом, перепрыгивая на крыльце через две ступеньки. Ноги ватные, в ушах стучит кровь.

Скидываю сникерсы у порога, из гостиной доносится тихое позвякивание ложки о фарфор.

За круглым столом, покрытым клеёнкой с подсолнухами, папа чинно пьёт чай и читает старую книгу в твёрдом переплёте.

Он в поношенной домашней футболке и армейских штанах. На переносице очки в тонкой металлической оправе.

У родителя перерыв в работе, он сегодня по маминой просьбе ремонтирует форточки в теплице. Картина такая мирная, что у меня на мгновение перехватывает дыхание. Я хочу спрятаться в этой крепости, завернуться в кокон покоя и прикрыться силой и властью отца.

– Привет, пап! – выдыхаю, запыхавшись, опираюсь о косяк двери.

Алексей Гаврилович неспешно приподнимает очки, сдвигая их на лоб. Лицо загорелое, обветренное, с жёсткими складками у глаз, обращается ко мне.

Взгляд внимательный, спокойный, как у человека, много повидавшего в своей жизни.

– Ты чего как с пожара? Садись, чайник горячий.

Подхожу, но не сажусь. Стою, переминаясь с ноги на ногу, чувствую, как ладони становятся липкими.

– Да… – начинаю издалека, глотая воздух. – Там на дороге Генералов остановил. Прицепился как банный лист к одному месту.

Делаю вид, что меня не особенно задела эта встреча. Отвожу глаза, беру со стола яблоко, верчу его в руках. Кожица гладкая, прохладная, подношу к носу и вдыхаю аромат недозрелого ещё фрукта.

Папа медленно откладывает книгу.

– Правила нарушила? – спрашивает строго. – Опять «письма счастья» будем ждать за превышение скорости? За старое взялась?

– Пап, нет… Чего ты? – фальшиво заискиваю. – Ехала спокойно себе, никого не трогала, а тут мигалка, все дела… К номерам прицепился. Сказал, что грязные. А как они могут быть грязными, если я в мойку с утра машину гоняла? Похоже, он за старое взялся, а не я. Наверняка сейчас подъедет…

Вижу, как лицо отца меняется. Медленно, неотвратимо. Покрывается бурыми, нездоровыми пятнами проступающего гнева. Губы, всегда такие мягкие, когда он улыбается, вытягиваются в тонкую, жёсткую линию. Челюсти сжимаются так, что я слышу тихий скрежет зубов.

– Пусть подъезжает, – тихо соглашается. И обещает:

– Так и быть, встречу его… С оркестром.

Отец поднимается. Движения обретают ту экономную строевую резкость, которую я помню с детства, когда он собирался на службу по тревоге.

Он не суетится. Идёт к тяжёлому, привинченному к полу сейфу в углу комнаты. Достаёт из кармана ключ на связке, щёлкает замок. Из темноты на свет вытаскивает охотничье ружьё.

Блеск стали двустволки вызывает холодный пот. Руки начинают дрожать, я их сжимаю в замок.

Следом отец вынимает картонную пачку патронов.

У меня внутри всё сжимается в ледяной ком.

– Папа, может, не надо?.. – вырывается у меня унизительный, детский шёпот. Я прошу, умоляю отца остановиться, пока не случилось непоправимое.

Не такой реакции я ждала…

Чувствую, как сдавливает горло.

Родитель поворачивается ко мне, и я вижу в глазах твёрдую решимость.

– Надо, доча, надо, – вздыхает. Металлический щелчок затвора отдаётся у меня в висках. – Твой орангутанг только язык силы понимает.

И в этот миг я слышу приглушённый рокот двигателя, знакомый до дрожи. Потом скрип тормозов прямо за воротами. Хлопает дверца.

Тяжёлые, уверенные шаги по гравию. И наконец, пронзительный скрип нашей калитки. Отец никогда не смазывает петли, говорит, что это «сторожевой сигнал».

Папа одним взглядом прижимает меня к месту и выходит из дома. Я остаюсь внутри, в гробовой тишине, нарушаемой только тиканьем старых часов-ходиков.

Окна открыты настежь, и через москитную сетку я прекрасно слышу разговор мужчин.

– О, Алексей Гаврилович, добрый день! – Генералов делает вид, что рад встрече. Но я за версту чувствую фальшь в этом голосе. – Вы в отпуске или так, на выходные приехали?

На цыпочках подхожу к окну, замираю за тюлевой занавеской. Вижу их.

Отец стоит на крыльце, чуть выше. Он не держит ружьё на виду, оно опущено вдоль ноги.

Сергей метрах в двух от калитки, на мостках: тёмные брюки, синяя рубашка с погонами, фуражка на голове. Улыбается широко и натянуто.

– Тебе какая разница? – папа держит себя в руках, ни на йоту не повышает голос. – Ты ведь не ко мне пожаловал. Опять за Дашкой увязался?

Бывший разводит руками, изображая недоумение. Поза расслабленная, наглая, как и он сам.

– Дарья Алексеевна нарушила правила дорожного движения и скрылась от сотрудника ДПС. Я должен разобраться и составить протокол. Уж не взыщите.

– СерОжа, – отец растягивает имя, выделяя букву «О» в середине, и в этом звучит и оскорбление, и смертельная опасность. – А давай мы не будем разводить антимонии? И ты, и я прекрасно понимаем: это только предлог, чтобы пообщаться с моей дочерью. Дарья Алексеевна не желает тебя видеть. Поэтому шуруй отсюда, пока я тебе копыта не отстрелил.