Бывшие. Двойняшки в наследство

Глава 10.

– Да жива я, Маш. Жива, уже из реанимации перевели в обычную палату. Малыши? В реанимации. Прогнозы хорошие, но лежать им там еще долго, больше месяца точно. Семимесячным - всегда долго.

Стоило врачам перевести меня в четырехместную палату и отдать телефон и вещи, я тут же решила позвонить подруге. Столько пропущенных я в жизни не видела, и от ее беспокойства за меня глаза наполняются слезами. Ну надо же, не заслужила, выходит, нормальную сестру, зато судьба подарила мне верную подругу.

– Ничего не привози, что ты, – улыбаюсь я в трубку, хоть собеседница меня и не видит. – Меня скоро выпишут, еще курс антибиотиков доколят и всё. Ну, да, чуть не сдохла, как-никак. Всё-всё, шучу.

Что там у меня было, никто не говорит, выписку на руки я получу, но что в ней будет написано, правда или нет, никто не знает.

Долгие роды? Ну, так близнецы, узкий таз, на сохранении лежала. Сознание теряла? Ну, так худая, слабая, а тут еще двойня. Кровотечение - тоже штука частая, мало ли.

Кто докажет, что ко мне слишком долго не заходили? Камер в родильном зале нет, а мало ли что обезумевшая от боли будущая мать может сказать.

Такое происходит везде, сколько историй на эту тему я слышала, сколько случаев, когда дети не выживали, потому что роддом был за “естественные роды”, а надо было сразу кесарить? Одному богу известно.

Ладно. Выдыхай, Рада. Это, скорее всего, бесполезно.

Главное, все мы живы и, в теории, будем здоровы. Наверное. В иное верить я не хочу.

– Выпишут скоро, а потом каждый день к дочкам ездить, пока не будут готовы к выписке. Месяца два, заведующая говорит.

Я говорю всё спокойно, почти оптимистично, но внутри всё сжимается от ужаса. Сейчас в инкубаторе борются за жизнь сразу две мои дочери. Но прогнозы хорошие, я держусь за эту новость всеми силами и не даю себе раскиснуть.

Теперь мне нужно будет работать в два раза быстрее, чтобы навещать малышек, ведь меня выпишут, а они останутся здесь.

Я думала остаться с ними, но заведующая посоветовала ехать домой, восстановиться и подготовиться. Работать отсюда я не смогу, мест мало, только платные и за какие-то невероятные деньги. А дома, мол, и стены помогают.

Она вообще нарезает вокруг меня круги по сто раз на дню, видимо боится жалоб и не хочет лишних проблем. Я ведь хорошо помню её это “козы халатные” и разнос, который она устроила санитаркам. Но ведь там должен был быть и врач-акушер, которого тоже не было. И я вполне догадываюсь, в чем дело – в платном отделении выкупили половину этажа, дочь какого-то чиновника рожала рядом со мной. Значит, там все и были. Потому заведующая всё напирала на то, что мест нет, а если и есть, то по цене крыле самолета.

И я, обессиленная и потерянная, согласилась поехать домой.

. . .

Дом встречает меня обшарпанным дверным звонком, теплом и бежевым плетеным ковриком у двери. Пусть это не моя квартира, но за полгода она стала какой-то родной.

В свою я больше жить не вернусь, это точно. Продам при первой же возможности, потому что там даже стены стали на меня давить.

Там мы жили с сестрой и, как я думала, вполне счастливо, а потом она воткнула нож мне в спину.

Хотя, нет, не в спину. Прямо между глаз.

Я завариваю себе крепкий чай и сажусь на деревянный стул, подложив под него подушку. Разрывов как таковых нет, но даже трещины приносят противную тянущую, припекающую боль.

Аромат чая разливается по кухне, согревает и даже дает подобие сил. На этой уютной кухне я много плакала, много ругалась про себя, просиживала долгие ночи, лишь бы не идти спать. На этой же кухне встречала Машу с пирогами для меня и чем покрепче для себя, с неё же меня забрала скорая прямиком в роддом, на сохранение, и вот круг почти замкнулся. Осталось еще детей привезти, поставить специальные переносные колыбельки на кухонный диванчик и готовить что-нибудь, посматривая на них каждую минуту.

И тогда будет совсем замечательно.

Звонок в дверь не становится для меня сюрпризом, ведь я сказала Маше, что возвращаюсь домой сегодня, так что стоит ждать её визита.

Я медленно и надрывно плетусь к двери, бледная и бесконечно уставшая, в предвкушении успокаивающих объятий.

Но у жизни на меня всегда, вот совершенно всегда другие планы.

Дверь открывается. Кровь начинает шуметь в ушах, приливает к моим щекам и, наверное, даже к глазам, потому что они начинают нестерпимо жечь.

На пороге стоит бледный и растрепанный Арсений Берестов, мой бывший жених.