Бывшие. Идеальный план Б

Глава 1 Дверь

Аня.

Настоящее время. Понедельник, 19:47.

Дверь была старой, с облупившейся коричневой краской, и пахло от неё подъездом – сыростью, табаком и чужой жизнью. Я стояла перед ней ровно сорок семь секунд. Я считала. Сорок семь ударов сердца, которое колотилось где-то в горле, мешая дышать. Если бы я не видела адрес, который продиктовал Макс, я бы ни за что не поверила, что он живёт здесь. В этой дыре. В этом захолустье.

Шесть лет.

Шесть лет я выстраивала свою жизнь заново, как дом из карт. Каждая карта – это бессонная ночь. Каждая – это слеза, которую я не позволила себе пролить при посторонних. Я собрала этот дом, склеила осколки, обвела швы золотом, как делают с разбитой посудой, чтобы она стала ещё красивее, чем была. И я поклялась себе, что никогда, слышите, никогда больше не переступлю порог его существования.

И вот я здесь.

Потому что мой сын умирает.

Я поднесла дрожащий кулак к двери и замерла. Внутри что-то противно скреблось – не страх, нет. Страх я прикончила ещё в той больничной палате, когда врач сказал: «Анна Сергеевна, нам нужен донор. Родственная совместимость – единственный шанс». Страх умер. Осталась только холодная, злая решимость, смешанная с тошнотой. Я ненавидела себя за то, что приползла сюда. Но я ненавидела его больше. За то, что он жив, за то, что дышит, за то, что не знает ничего.

Я постучала.

Три резких удара. Слишком громко, слишком агрессивно. Как будто я не просить пришла, а выносить приговор. Внутри послышались шаги. Глухие, тяжёлые. Он всегда ходил так – будто земля под ним прогибалась. Я успела сделать вдох.

Дверь открылась.

И мир перевернулся.

Он стоял на пороге. Похудевший, осунувшийся, с глубокими морщинами у глаз, которых раньше не было. Седые нити в тёмных волосах – будто кто-то посыпал их пеплом. Но глаза. Проклятье, глаза остались теми же – серо-голубыми, глубокими, с той прозрачной синевой, в которой я когда-то тонула по утрам, просыпаясь в его объятиях. Сейчас в них не было тепла только шок и узнавание.

Он смотрел на меня так, будто увидел призрака. Наверное, так и было. Его правая рука, которой он держался за косяк, побелела от напряжения. Он не сказал ни слова. Просто смотрел. И я смотрела на него, чувствуя, как в груди разворачивается ледяной ком, который я носила в себе все эти годы.

– Аня, – выдохнул он, наконец. Его голос сел, будто он не пользовался им несколько дней.

Я не позволила себе вздрогнуть. Я не позволила себе почувствовать, как этот голос , низкий, хрипловатый, этот голос, который я ненавидела и любила одновременно , резанул по сердцу. Нет. Я здесь по делу. Я робот. Я функция.

– Здравствуй, Алексей.

Слова были сухими, как песок. Я смотрела ему прямо в глаза, не моргая. Я не дам ему преимущества. Я не покажу, что он всё ещё может причинить мне боль. Даже если внутри всё сжимается до размеров булавочной головки.

Он отступил на шаг, распахивая дверь шире.

– Заходи. Проходи. Боже... – он провёл рукой по лицу, будто пытался стереть наваждение. – Ты... ты не изменилась.

– Я пришла не для того, чтобы обсуждать мою внешность.

Я перешагнула порог. Запах его квартиры ударил в нос. Чисто, но бедно. Дешёвый кофе, застоявшийся воздух, одиночество. Я заметила пустые бутылки из-под виски на кухонном столе, стопку бумаг, разбросанные носки. Раньше он был педантичным до мании. Раньше он ненавидел беспорядок. Он изменился. Или сломался.

– Садись, – он указал на продавленный диван. Я не села.

– Я не задержусь надолго, – отрезала я, доставая из сумки конверт. Толстый, картонный, с чётким штампом больницы. Он смотрел на конверт с недоумением. Его брови сошлись на переносице.

– Что это?

– Открой.

Он взял конверт. Его пальцы дрогнули. Я наблюдала, как он разрывает его, как вытаскивает фотографию. Снимок был сделан месяц назад в парке. Миша сидит на качелях, смеётся, ветер треплет его русые волосы. На нём синяя куртка, которую я купила на распродаже, и кроссовки, которые он сам завязал впервые в жизни – бантик вышел кривой, но я ничего не стала переделывать.

Алексей уставился на фото. Я видела, как что-то в его лице сначала застыло, а потом... потом словно треснуло. Он переводил взгляд с фотографии на меня, обратно. И снова на меня. Его челюсть сжалась. Он сглотнул, и мне показалось, что я услышала, как хрустнул его кадык.

– Кто это? – спросил он, хотя в голосе уже звучала паника. Он знал. Он уже догадывался. Чёрт, он был умным, всегда был умным, и я ненавидела его за это.

– Его зовут Миша, – сказала я ровно, будто перечисляла пункты инструкции. – Ему шесть лет. Он твой сын.

Тишина.

Она повисла между нами, плотная, липкая, почти осязаемая. Я слышала, как тикают настенные часы на кухне. Как за окном проехала машина, брызнув грязью по луже. Как он дышит – прерывисто, с хрипом, будто в груди застрял ком.

– Что? – прошептал он. – Что ты сказала?

– Ты слышал.