Бывшие. Каждый своей дорогой

Глава 5

Четыре года до

Миша сегодня задержался.

Весь день я ходила словно не своя, не в силах избавиться от горечи после разговора, случайно подслушанного утром. Эти слова застряли где-то под кожей, зудят с самого утра.

Ближе к семи свекровь всё-таки вышла из своей комнаты. Я сидела в гостиной с книгой, делая вид, что читаю. Она посмотрела на меня и скривила губы так, будто перед ней не человек, а недопеченное тесто.

— Ну как вы себя чувствуете? — спрашиваю вежливо, для приличия. Весь день она только и делает, что вздыхает и охает, будто специально громче, чтобы я слышала. — Может, всё-таки скорую вызвать?

— Ой, ты посмотри какая заботливая! — протягивает она с ядовитой усмешкой. — Сначала довела меня, а теперь спрашиваешь, как я! Я ведь столько для вас делаю — приняла как родную, а ты…

— Любовь Афанасьевна, я, вообще-то, весь дом убрала и ужин приготовила, — с трудом сдерживаюсь, чтобы не повысить голос. — Вы просто сами себя накручиваете.

— Ужин, говоришь? — резко говорит и идет на кухню, и я уже чувствую, что будет дальше.

Она поднимает крышку одной кастрюли, потом другой, вдыхает запах и с демонстративным ужасом округляет глаза.

— И это ты называешь ужином?! Эти котлеты же чёрные! Их только собаке скормить!

— Да не сгорели они! — вскакиваю с места. — Немного поджарились, но внутри мягкие. Хватит придираться к каждой мелочи! Я устала. Вам всегда всё не так — и еда, и уборка, и воздух, наверное, не того состава!

— Ага! Вот, начинается! — она театрально хватается за сердце. — Ты ещё скажи, что я придираюсь из вредности! У меня уже давление, сердце колотится, а ты орёшь! Хочешь довести меня? Инфаркт мне устроить?!

— Любовь Афанасьевна, ну сколько можно! — срываюсь наконец. — Вы мне просто жить не даёте! Всё время ищете, к чему прицепиться. Сегодня я поговорю с Мишей. Мы съедем. И как можно скорее!

После моих слов в кухне нависает густая тишина. Лишь где-то в соседней комнате тикают часы.

Свекровь стоит с открытой крышкой кастрюли, будто не верит, что ей осмелились ответить.

А я впервые за долгое время чувствую — не страх, не обиду, а какое-то странное, горькое облегчение.

— Ой, ой… как же мне плохо… Сердце… — свекровь театрально хватается за грудь и медленно оседает на стул.

Я замираю на мгновение, а потом бросаюсь к ней.

— Что с вами?! Любовь Афанасьевна, вам плохо? Может, скорую вызвать?! — голос дрожит, руки тоже. Я уже шарю взглядом по комнате в поисках телефона.

— Таблетки, — выдыхает она, делая полуприкрытыми глазами страдальческое лицо. — Принеси срочно мою таблетницу… быстро!

Она опускается глубже в кресло, тяжело дышит и театрально закидывает руки на подлокотники.

Я несусь в её комнату, переворачиваю всё подряд: тумбочку, полку, сумку… Наконец нахожу эту чёртову таблетницу и выбегаю обратно в холл, почти спотыкаясь на ходу.

Но картина уже изменилась.

Перед свекровью стоит Миша — видимо, только что вошёл. Я даже не услышала, как хлопнула дверь.

Он держит стакан воды и, наклонившись, беспокойно спрашивает:

— Мама, что случилось? Может, скорую вызвать?

— Вот, вот таблетница, — выдыхаю я, протягивая ему пластиковый футляр.

Свекровь, мгновенно ожившая, берёт стакан из рук сына, достаёт какие-то таблетки и проглатывает их одним движением.

— Не надо скорую, сынок, — выдыхает она, прикладывая ладонь к лбу. — Сейчас подействует…

Она закрывает глаза и тяжело вздыхает, будто пережила катастрофу. Я стою рядом, чувствуя растерянность и абсурд происходящего. Ей только что было плохо до обморока, а теперь — спокойное дыхание, ровный пульс, даже щёки слегка порозовели.

— Давай на диван, мам, так будет удобнее, — мягко предлагает Миша, поддерживая её под руку.

— Нет, — качает она головой, — отведи меня в комнату.

И, бросив на меня исподлобья тяжёлый взгляд, добавляет с тянущейся интонацией:

— Здесь… душно.

Я понимаю, что это вовсе не из-за воздуха.

Миша уводит мать в комнату, а я остаюсь в одиночестве с тревогой внутри.

Дверь тихо скрипит, и в прихожей наконец-то появляется он — усталый, осунувшийся, с потухшим взглядом.

На щеках сероватый след усталости.

— Есть будешь? — спрашиваю, поспешно вставая из-за стола. — Я котлеты и пюре сделала… всё тёплое.

Делаю шаг к нему, хочу поцеловать, обнять — ведь за день так настрадалась в обществе его матери. Хоть секунду тепла…

Он отводит взгляд.

— Не хочу. Нет аппетита.

Тишина растягивается, будто нитка, которая вот-вот порвётся.

— Лиза, зачем ты доводишь маму? — произносит он наконец, и в голосе нет ни нежности, ни усталости, только раздражённое разочарование. — Я уже устал разбираться в этих скандалах. Ты что творишь?

Словно током бьёт по рукам.

Я не сразу нахожу слова. Хотела объяснить, что она оскорбляет, унижает, давит… но рот не слушается.

Он продолжает, не глядя на меня:

— Она же больная, ты знаешь. У неё сердце. Ты понимаешь, что такой стресс может быть опасен? Если у тебя нет родителей, ты хочешь и от моих избавиться, да?