Бывшие. Каждый своей дорогой

Глава 10

— Василиса ещё спит. Девочку кое-как удалось уложить. Поэтому… вам, — делаю нарочитую паузу на этом слове, будто пытаюсь подчеркнуть границу между нами, — вам придётся подождать.

Я поднимаю голову лишь на секунду, стараясь не задерживать взгляд. Но он смотрит прямо. Слишком прямо — пристально, оценивающе, будто я под прицелом или стою на подиуме под холодным светом прожектора.

— Хорошо, — голос у него спокойный, низкий, в нём ни тени раздражения. — Я подожду столько, сколько нужно. Как она? Не баловалась? Вася… специфичная девочка.

Я отмечаю про себя, как странно это звучит — «специфичная девочка.»

Хотя, честно говоря, приятно слышать, что он это хотя бы признаёт. Обычно родители таких детей не хотят видеть очевидного — всё валят на садик, на воспитателя, на общество. Редко кто способен честно сказать, что корни детского поведения часто тянутся из дома.

— Я сегодня говорила с вашей женой, — начинаю осторожно. Стараюсь выбирать слова мягко, без осуждения. — Полагаю, Василиса слишком остро реагирует на происходящее. Возможно, сказывается стресс или новое место её тревожит. В этом возрасте дети многое пропускают через себя, копят, а потом выплёскивают неожиданно — в поведении, в словах… Иногда в капризах.

Он слушает, не перебивая. Лицо почти неподвижное, только пальцы двигаются — будто механически крутит кольцо на руке. Кольцо… Замечаю, что его пальцы свободны. Обручальное кольцо отсутствует. Но мало ли. Не всегда мужчины носят кольца…

— Я поговорю с ней, — наконец произносит тихо. — Сегодня же. Я стараюсь не позволять ей капризничать. Но мать… — он делает едва заметную паузу. — Мать считает, что девочка должна оставаться девочкой, и почти никогда её не ругает.

Его глаза всё ещё не отпускают.

Слишком прямой, слишком узнаваемый взгляд.

И в голове всплывает тот день. Тот единственный раз, когда он смотрел на меня так же внимательно — но не сдержанно и делово, а совсем иначе.

Я выдыхаю, стараюсь спрятать воспоминание глубже, не дать ему расползтись по лицу.

— Хорошо, — говорю строго, будто самой себе. — Когда Василиса проснётся, я вас позову. Только просьба — не поднимайте при ней тему нашего разговора. Пусть немного отдохнёт. Покушает ещё…

Он кивает.

И в его взгляде впервые за всё время мелькает что‑то похожее на сожаление.

Я разворачиваюсь, делаю шаг к двери, чтобы вернуться в группу — просто уйти, перевести дух, спрятать тот бурлящий ком, который снова поднимается где‑то внутри.

Снаружи слышен приглушённый детский смех — реальность, которая должна меня отрезвить.

Работа. Спокойствие. Дыши, Лиза.

Но едва я ступаю в коридор, за спиной раздаётся его голос.

— Лиза.

Я замираю.

Ах, вот теперь — просто Лиза. Без формальностей, без «вы», без той искусственной дистанции, за которой я так тщательно прячусь.

Как удобно, правда?

Не оборачиваюсь. Стою, слушаю, как воздух звенит от напряжения.

— Лиза, как ты? Я знаю, всё это — глупо, но…

Я медленно поворачиваю голову. Внутри всё кипит.

Эти слова будто вскрывают то, что я годами заглушала внутри, — то, что давно хотела забыть, стереть, переписать.

И одновременно всплывает другой вопрос, жгучий, почти обидный: как ты вообще можешь стоять тут так спокойно, глядя мне в глаза, будто ничего не было?

Я выдыхаю. Нельзя. Не здесь.

В конце концов, в коридоре камеры. Маленькие чёрные точки под потолком — каждая как напоминание о том, где я и кем я теперь должна быть: профессионал, воспитатель, мать.

Интересно, он вообще думал об этом? Что его «возлюбленная» может всё увидеть? Что каждого слова и взгляда хватит, чтобы разрушить весь его аккуратно выставленный фасад?

— Извините, вы, наверное, меня с кем‑то спутали, — произношу ровно, даже добавляя лёгкую, выученную улыбку. Она сама собой всплывает на лице, как маска — безопасная, вежливая, стандартная.

Он делает шаг ближе.

— Лиз, не путаю. Мы можем поговорить? Только пару минут.

И как будто не замечает ни камеры, ни моего взгляда, который кричит: остановись.

— Извините, но мне пора, — голос звучит непривычно спокойно, хотя руки холодные. — Дети вот‑вот проснутся, пора кормить. Василису вам выведут.

Я поворачиваюсь к двери и толкаю её ладонью, но она не сразу поддаётся — приоткрыта наполовину.

И ровно в этот момент изнутри на меня летит маленький вихрь.

— Мааама! Мааама, моя кнопочка съехала! — Каролина врывается в коридор, испуганная, с широко раскрытыми глазами.

Она тянет ко мне бок, где крепится инсулиновая помпа, дрожащими пальцами показывает место крепления.

Я мгновенно приседаю перед ней, ладонями аккуратно прижимаю её руку.

— Тшш, всё в порядке, солнышко. Просто показалось. Смотри — всё на месте.

Она шумно выдыхает, утыкается лбом в моё плечо. От неё пахнет молоком и сном.

И я ловлю себя на мысли, что это, наверное, единственный настоящий якорь, который не даёт мне сорваться и сказать всё, что вертится на языке.

Я поднимаю взгляд.

Он всё ещё стоит в двух шагах от меня.

И впервые за всё это время отводит глаза.

Но не просто так.

Его взгляд опускается ниже… и останавливается на Каролине.

Я замечаю, как он замирает, словно его ударило током — лицо побледнело, зрачки расширились, губы приоткрыты. Стоит, будто окаменев, глядя на неё — на мою девочку.