Бывшие. Каждый своей дорогой

Глава 12

Миша

Я стою, будто прирос к земле, не в силах сделать ни шага. В груди всё сжимается, дыхание сбивается. Эта девочка… она только что назвала её мамой. И ещё — она тоже болеет диабетом, как и Лиза.

Чёрт побери… это же не может быть случайностью. Это её дочь.

Я поднимаю взгляд, стараюсь рассмотреть каждую черту её лица. Эти глаза — Лизины, точно не спутать. Та же глубина, тот же мягкий блеск, будто взгляд способен говорить. Девочка моргает длинными ресницами и смотрит на меня внимательно, даже настороженно, как будто чувствует — я не просто гость.

Когда-то мама говорила мне что-то… намёками. Я не хотел слушать, отмахивался, не хотел вникать в чужие домыслы. Но сейчас, глядя на ребёнка, я чувствую, как инстинкт сжимает меня изнутри. В этом взгляде, в форме её губ, в лёгкой морщинке у переносицы я вижу себя. Это не просто совпадение — слишком многое схоже.

Но ведь Лиза не могла… не могла забеременеть уже тогда, когда мы расстались. Не могла — или просто не сказала?

Холодный пот покрывает спину, рубашка липнет к телу. Тревога смешивается с чем-то похожим на страх и на надежду одновременно.

— Мама, это папа Василисы? — звонко произносит девочка, и моё сердце резко замирает. — Она ещё спит!

Я стою, будто заворожённый, не в силах отвести взгляд. Эти черты — родные, до боли. Лёгкая улыбка, будто отражение детской фотографии, которую мама когда-то хранила в альбоме. Там — я, маленький, с точно таким же выражением лица.

Неужели?

Неужели это моя дочь? Или мне просто так отчаянно хочется в это поверить?

Лиза тоже в этот момент напрягается, будто бы боится, что я что-то узнаю. Не зря она так испуганно смотрит на мой взгляд. Она тут же хватает девочку за руку и заходит в группу. Дверь хлопает, и я остаюсь один. В этом маленьком и тесном коридоре, где пахнет детскими вещами, я чувствую себя таким слабым, таким беспомощным…

В голове всплывают воспоминания о тех днях — последних днях с Лизой. Тогда всё уже шло к краху, но я упорно не хотел этого признавать. Мы постоянно ссорились, не могли услышать друг друга. Казалось, между нами выросла стена из обид и недосказанностей.

Лиза… Она просто замкнулась, перестала со мной говорить, не пыталась понять. А потом ушла. Ушла, будто вычеркнула из своей жизни всё, что у нас было.

Мне тогда действительно было больно, особенно когда я узнал, что она начала встречаться с другим… с тем самым мудаком. Помню, как увидел их вместе — внутри всё оборвалось. В груди будто что-то сжалось, сердце билось в горле. Я пытался убедить себя, что мне всё равно, но это была ложь.

А потом появилась Катя. Ниоткуда, будто специально в тот момент, когда я совсем потерял равновесие. Она казалась совершенной — ухоженная, внимательная, слишком вежливая, чтобы быть искренней. Пришла на мой день рождения, улыбалась, шутила… Словно знала, что я уязвим.

И всё как-то само вышло — бокал за бокалом, слова, взгляды… потом ночь, туман, и утро, когда накатила тяжесть. Я не хотел этого. Не хотел быть с ней. Мне нужна была не она.

Через пару недель Катя появилась снова — с тестом на беременность. Две полоски. Я ошалел. Просто сидел и не мог поверить. Мы ведь с Лизой столько времени пытались завести ребёнка — она высчитывала овуляции, ходила по врачам, переживала после каждой неудачи. А тут… один вечер. И всё.

Когда Лиза окончательно исчезла из моей жизни, даже не попрощавшись, я решил сдаться. Наверное, заслужил. А потом пришёл результат ДНК. Ребёнок действительно мой.

Я не мог отвернуться. Я должен был остаться. Ради ребёнка, ради новой семьи, пусть даже без любви.

Мама, конечно, подлила масла в огонь. Говорила, что всё правильно, что Лиза больная, с её диабетом, поэтому и не получалось. А Катя — здорова, значит, судьба сама всё расставила.

Я слушал, но внутри всё равно что-то ныло. Будто я всё сделал не так, будто выбрал не сердцем, а страхом.

— Василиса кушать не стала, — голос нянечки тихий, почти извиняющийся. — Мы старались её уговорить, но никак. Упрямится.

Двери распахиваются, и она выводит мою дочь. Маленькая, лохматая, щеки чуть розовые от обиды. Я автоматически ищу глазами Лизу или ту девочку, но их нет. Тихо, только шаги Васи по коридору и мой собственный сбившийся ритм дыхания.

— Вась, почему ты не кушаешь? — стараюсь улыбнуться, будто всё в порядке. — Давай поешь, и сразу поедем гулять. Хочешь на площадку, а потом за мороженым?

— Не хочу! — упрямо мотает головой Василиса и сжимает губки. — Тут еда противная! Я хочу пиццу!

Я тяжело вздыхаю. Пицца… Конечно. За последние месяцы Вася ест почти один фастфуд. С Катей они постоянно где-то перекусывают — картошку-фри, пицца, сладкие коктейли. Сначала мне казалось, что это безобидно, баловство. Но теперь я всё чаще замечаю: одежда становится тесной, щеки округлились.

И всё это — под снисходительное покачивание головой Кати: «Ну пусть ест, она ребёнок. Главное, чтобы не нервничала».

Катя сама питается, как модель. Почти ничего не ест — смузи, чиа, вся эта её зелень и вода с лимоном. И, конечно, не понимает, что ребёнок не может жить на салатных листьях. Поэтому разрешает Васе всё, лишь бы не слышать капризов.

А любые мои попытки вмешаться, объяснить, что питание важно, воспринимаются в штыки — как будто я придираюсь.

Я смотрю на дочь. Маленькая, упрямая, с искрой в глазах, и всё равно до слёз моя. Конечно, для неё еда из садика — наказание. Никакого сыра, кетчупа, ничего вкусного, как дома. Заставить её сейчас есть — значит получить бурю: слёзы, крики, потом целый час уговоров.