Бывшие. Каждый своей дорогой

Глава 14

— Елизавета Сергеевна, я вас очень прошу, придумайте что‑нибудь с Надеждой Викторовной. Ещё ведь не совсем поздно… Может, кого‑нибудь сделать белочкой? — голос Анастасии Семёновны звучит нарочито мягко, но за этой мягкостью легко угадывается давление.

— Я вас прекрасно понимаю, правда. Но вы же представляете, что она устроит?

Я медленно считаю до трёх, прежде чем ответить.

— Анастасия Семёновна, я не собираюсь ничего менять. Мы уже придумали, что Василису задействуем в танце снежинок, — говорю спокойно, удерживая себя в рамках. — Вы вообще слышите, что предлагаете? Это дети. Роли распределены давно, все готовились, учили слова. И мы не будем ничего переделывать по чьей‑то прихоти. Это уже будет не то…

— Вот именно, дети, — не сдаётся она. — Каролина умная девочка, она всё поймёт, я уверена. Мне просто не нужны конфликты. Екатерина Александровна говорит, что вы выделяете её дочь и называете капризной.

Во мне поднимается усталость, тяжёлая и глухая.

— Анастасия Семёновна, вы в любой момент можете посмотреть записи с камер, — отвечаю уже тише, но жёстче. — Они стоят в каждой группе. Покажите мне хоть один эпизод, где я грублю Василисе или повышаю на неё голос. Хоть один. Да и вы сами мне говорили про них. Вы уже забыли?

— Да, говорила. Но меня тоже поймите…

Я делаю паузу, стараясь не сорваться.

— Вы просто не понимаете… Она делает это намеренно. Проверяет границы. И каждый раз, когда мы подстраиваемся, ситуация становится только хуже.

Я чувствую, как заведующая рядом неловко молчит, явно пытаясь найти компромисс и при этом угодить Кате. Но в этот раз я не готова отступать.

— Я отвечаю за этих детей, — добавляю твёрдо. — И за атмосферу в группе. И я не позволю, чтобы праздник превратили в способ выяснения взрослых амбиций.

В кабинете повисает напряжённая тишина. Я пытаюсь держать себя в руках. Пытаюсь говорить спокойно и уверенно, иначе понимаю, что заведующая лезет сейчас совсем не в своё дело.

— Я понимаю, — наконец говорит заведующая, стараясь говорить как можно мягче. — И я ни капли в вас не сомневаюсь. Правда. Но, может быть, всё-таки можно придумать какой-то компромисс и решить вопрос мирно, чтобы все остались довольны? Поймите и меня… конец года, отчёты, проверки. Мне сейчас совершенно не нужны лишние проблемы.

Она запинается, затем добавляет тише:

— Отец Екатерины Александровны очень известный человек в городе. Я боюсь, что они потом начнут мстить: жалобы, проверки… А там всегда найдётся, к чему придраться.

— А‑а, вот оно что, — усмехаюсь я, уже не скрывая горечи. — Значит, вы боитесь проверок. Боитесь за своё лицо. Понимаю. Правда, понимаю. Но, извините, мне даже смешно это слышать.

— Елизавета Сергеевна, — заведующая тяжело вздыхает, — я просто не хочу проблем.

— То есть я должна довести собственного ребёнка до слёз из‑за какой-то ненормальной мамаши?! — срываюсь я, голос предательски дрожит.

— Тише… — она испуганно оглядывается. — Нас могут услышать. Пожалуйста, не говорите так. И потом… это ведь ваша дочь. Будь это другой ребёнок, вы бы спокойно решили этот вопрос.

— Что?! — я буквально задыхаюсь от возмущения. — Что вы сейчас имеете в виду?! Что я защищаю её только потому, что моя дочь играет Лису?! Да как вы смеете так думать! — я делаю шаг вперёд. — Я за каждого ребёнка в своей группе буду стоять до конца. За каждого. И не позволю ломать детскую психику ради чужих амбиций и вашего спокойствия.

— Простите, я не это имела в виду… — торопливо говорит она. — Просто… если вы не можете ничего придумать, давайте тогда пусть этот вопрос решит Надежда Викторовна. Повесим всё на неё.

Эта фраза становится последней каплей.

— Тогда я отказываюсь от этой должности, — говорю я неожиданно для самой себя, но с абсолютной уверенностью. — Раз у вас обо мне такое мнение!

Я выпрямляюсь, чувствуя, как внутри всё холодеет.

— Я забираю свою дочь и ухожу. С меня хватит. Я найду себе работу, — голос дрожит, но я уже не отступлю. — А вы можете поставить эту девушку воспитателем. Она, как я вижу, прекрасно знает, как «правильно» работать с детьми.

Я больше не жду ответа. Разворачиваюсь и почти бегом иду к выходу из кабинета.

— Постойте! — раздаётся за спиной сорвавшийся, почти растерянный голос заведующей. — Я же просто хотела, чтобы вы нашли компромисс!

Но я уже не слушаю. Если здесь к тебе относятся без уважения, значит, это просто не твоё место. И никакие компромиссы этого не исправят.

Я забегаю в группу и тяжело выдыхаю, пытаясь собрать себя по кусочкам. День уже клонится к вечеру — всех детей разобрали. В группе осталась только моя дочь, она молча собирает игрушки и украдкой поглядывает на меня.

Я прохожу мимо, стараясь не встречаться ни с кем взглядом, и скрываюсь в маленькой коморке. Закрываю за собой дверь и, наконец, позволяю слезам выйти наружу. Быстро вытираю лицо ладонями, словно это может стереть всё, что только что произошло.

Дверь тут же приоткрывается.

В коморку заглядывает Лариса Николаевна — испуганная, взволнованная.

— Лиза… что случилось? Господи, что она тебе наговорила?

Я поднимаю на неё глаза и вдруг понимаю, что внутри уже пусто. Ни злости, ни слёз — только усталость.

— Ничего, Ларис, — тихо отвечаю я. — Я увольняюсь.

Она застывает.

— Как… увольняешься?

— Просто так. Я больше не буду здесь работать, — повторяю я уже тише. — Меня здесь считают никем. Боятся только за своё лицо и проверки, а о детях никто даже не думает… А ведь это детский сад, Ларис. Здесь в первую очередь должны думать о детях, а не о том, как угодить всем подряд.