Бывшие. Каждый своей дорогой

Глава 17

Лиза

— Что это, Лиза? Я ничего не понимаю… — Анастасия Семёновна хватается за голову, когда я молча кладу заявление на стол.

Я обещала себе, что не останусь там, где меня не уважают. Где со мной не считаются как с педагогом, как с человеком. Работа в детском саду никогда не была моей мечтой — скорее вынужденным шагом, компромиссом с жизнью.

Но всё изменилось в тот день, когда я впервые вошла в группу и увидела этих малышей. Их доверчивые глаза, неуклюжие улыбки, маленькие ладошки, тянущиеся ко мне. Теперь они называют меня «дорогая Елизавета Сергеевна», бегут навстречу по утрам, приносят рисунки, криво вырезанные сердечки, поделки, сделанные своими руками и от всего сердца.

Каждый такой подарок — будто маленькое признание. И именно в эти моменты я остро понимаю, насколько сильно полюбила этих детей.

Я приходила на работу не просто отбыть часы. Я приходила жить. Отдавала всю себя без остатка — силы, терпение, тепло, заботу. Оставалась дольше положенного, переживала за каждого, радовалась их первым успехам больше, чем собственным.

И именно поэтому так больно.

Потому что уйти — значит предать не себя, а их.

Но остаться — значит позволить и дальше вытирать о себя ноги.

Я поднимаю глаза на Анастасию Семёновну и понимаю: решение принято. Как бы тяжело оно ни далось.

— Это заявление на увольнение. Я отработаю положенные две недели и уйду. Все ясно и просто, — отвечаю я спокойно.

— Но как это уйдешь?! Лиза, ты хочешь бросить детей среди года? Они же так к тебе тянутся…

— Анастасия Семеновна, или вы переводите эту девочку в другую группу, или я ухожу. Третьего не дано, — чувствую, как дрожит мой голос, я ведь всю ночь не могла уснуть. Тяжесть внутри от принятого решения разрушает меня. Я ведь хотела довести этих детей до выпускного, а потом уже думать о новой работе. Но теперь я просто не могу.

— Как это мы её переведем, Лиза?! Ты в своем уме?! Ее мать устроит потом нам скандал. Я же вам говорила, просила вас. Мне не нужны проблемы! — говорит заведующая. — А как же Каролина? Ты и её оставишь? Лиза, успокойся и сиди уже на месте. Куда тебе идти?

— Поверьте, Анастасия Семеновна, я найду работу. И дочь заберу с собой. Вы не переживайте. Продолжайте переживать за вашу репутацию. Если бы вам нечего было бы бояться, то вы бы думали прежде всего, что вы несёте!

— Что?! — она вскакивает, лицо наливается краской. — Ты мне дерзить будешь, Лиза?! Да как тебе не стыдно?!

Я чувствую, как внутри что‑то окончательно ломается. Страха больше нет. Только усталость и горькая решимость.

— Стыдно должно быть не мне, — отвечаю я уже спокойно. И понимаю, что меня здесь больше ничего не держит. Выхожу из кабинета и принимаю детей как обычно, как делаю я уже изо дня в день.

Когда на пороге появляется мать Василисы, я сразу прошу Ларису Николаевну встретить девочку вместо меня, ссылаясь на занятость. Она молча кивает — мы обе понимаем: сейчас мне точно не хочется видеть ни её мать, ни тем более отца.

— Ну что, она ничего не говорила, Ларис? — спрашиваю я, заходя в группу чуть позже.

По растерянному виду нянечки сразу понимаю: что‑то было. И явно неприятное.

— Ой, Лиз… лучше не спрашивай, — вздыхает она, неловко теребя край фартука. — Мне кажется, она сегодня вообще не в себе.

— Ларис, ну так что она говорила? — настаиваю я, уже заранее зная ответ.

— Говорила, что её ребёнок весь вечер плакал, — тихо отвечает она. — Что Василиса очень старалась показать себя в новой группе, а некомпетентный воспитатель даже не заметил её дочь…

Я медленно выдыхаю.

— Ясно… — вдумчиво произношу я, и в голове тут же всплывают вчерашние слова Миши. Его уверенные, почти наивные обещания, что Катя обязательно придёт извиняться. Не придёт.

Похоже, Миша для неё тоже не авторитет. Судя по всему, там такая корона на голове, что ей давно давит на глаза — и видеть она хочет только себя.

— Ты чего ничего не ешь? — спрашивает Лариса, а я чувствую, как в горле стоит ком, от которого и кусок не лезет.

— Чуть позже поем, — отмахиваюсь я. — Думаю о том, как буду говорить детям, что после праздников их будет ждать другой воспитатель…

После дневного сна и полдника в группу заглядывает Надежда Викторовна.

— Дети! Собираемся и идём в музыкальный зал, репетируем сказку!

Она ловит мой взгляд и жестом подзывает к себе. Я подхожу, вижу растерянность на её лице — и сразу понимаю: сейчас будет что‑то неприятное.

— Елизавета Сергеевна, тут такое дело… — начинает она, заметно нервничая.

— Говорите, — отвечаю я, уже внутренне сжимаясь.

— В общем… я не знаю, чем вы так разозлили Анастасию Семёновну, но она приказала поставить на роль лисы эту девочку, — Надежда Викторовна понижает голос, — Честно говоря, я была в шоке. Я хотела сделать Каролину мамой‑лисой, но мне сказали убрать Каролину и дать ей роль не связанную с лисой. Мне кажется, Анастасия Семёновна совсем сошла с ума… Но я ничего не могу сделать. Мне сейчас нельзя терять работу, — почти оправдывается она.