Бывшие. Лёд в сердце

Глава 3.1. Катя

– Ну, малышка, покушай, – просит меня папа, пытаясь до меня достучаться. А я сижу на диване, прижав к себе колени и спрятав в них лицо. Разрывает изнутри, но слёз уже не осталось – всё выгорело, вытекло. – Мама вон какой хворост нажарила. Вкусный, горяченький. Давай, поешь.

– Да не трожь ты её, – шипит на него мама, проходя мимо. По голосу понятно: она на взводе, как натянутая струна. – Зачем вообще приехал? Сидел бы у себя на работе – да сидел.

– Да как я могу, когда дочь в таком состоянии?!

Я не вижу, но отчётливо слышу, как ему по спине прилетает глухой удар маминым полотенцем – шлёп, как выстрел в тишине.

– Ты свой командирский, высокий голос на работе оставляй, а дома не ори, – летит от неё. – Оставь ребёнка в покое. Не видишь, как ей тяжело?

Папа ещё что-то ворчит себе под нос, но я уже не слушаю. Я знаю: он любит меня настолько, что бросил всё и приехал – просто быть рядом.

Но единственное, чего мне сейчас хочется, – поскорее уехать куда-нибудь подальше. Выбросить Мишу из головы. Из сердца. Из под кожи. Начать жизнь с чистого листа.

Только сил хватает на одно – тихо выть от раскалывающейся после истерики головы. В висках пульсирует, будто там бьют молотком.

– Я поем чуть попозже, пап, – говорю глухо, чтобы он хоть на минуту успокоился.

– Хорошо, хорошо, – щебечет он тихонько, сразу смягчаясь, будто я снова маленькая. Встаёт с дивана, отходит от меня. – Пойду пока… кофе бахну.

Он ещё не успевает дойти до кухни, как во входную дверь начинают стучать. Громко, неистово – кулаками, без пауз, без уважения к чужому дому. Стук рвёт нервы, как наждачкой по открытой ране.

– Семён Алексеевич, откройте! – доносится глухой, родной голос из-за двери.

Меня будто током прошивает. Я напрягаюсь всем телом, но не вылезаю из своего защитного кокона. Не распрямляюсь. Не дышу.

Миша… Пришёл.

Я думала, что он может прийти. Где-то на краю сознания понимала. Но не рассчитывала, что решится. Зачем ему я?.. Если есть Таня. Зачем-то же он с ней переспал?

«Я отталкивала?» – мелькает злое, бессмысленное. Не помню, чтобы было подобное. Я всегда была только «за» – вместе, рядом, в постели, как угодно. Разнообразия не хватало? Ну извините, растяжка уже не та, что была во времена занятий фигурным катанием.

– Ты смотри, он ещё заявиться сюда вздумал, – мой любимый «папочка» мгновенно превращается в грозного командира. Голос становится стальным. – Сейчас я его прогоню. Совсем страх потерял сюда заявляться.

Я поднимаю голову и вижу, как он стремительно идёт к выходу и прикрывает межкомнатные двери, словно пряча меня от всего этого, оберегая.

Но я всё равно слышу. Пусть не отчётливо, но в такой тишине прислушиваться и не надо. Только стук неровно колотящегося сердца мешает.

– Семён Алексеевич, Катя у вас? Дайте мне поговорить с ней! Пожалуйста.

– Полковник Суворов, – голос отца холодный, официальный, как в строю. – Разве вы неясно приказ сегодня получили? Вас ждёт перевод в Москву. Вы больше не мой товарищ, чтобы так бесцеремонно заявляться в мой дом. А что до моей дочери… – он делает паузу, и от этой паузы по коже бегут мурашки. – Я лучше сожму кулаки, потом получу нагоняй от вышестоящих, но хорошенько надеру тебе зад, если ты сейчас же не уйдёшь.

– Мне надо с ней поговорить, – Миша снова молотит в дверь. – Это всё ошибка. Я богом клянусь – не спал с ней. И дочь вашу люблю. Да чёрт возьми, я хоть раз давал повод во мне усомниться? Кать, ты же тут?

Я сжимаю кулаки и сильнее укутываюсь в плед. Как приехала домой – до сих пор знобит. Нервы, мать их. Тело трясёт, будто я простужена, хотя простуда тут ни при чём.

Я делаю вид, что ничего не замечаю, хотя каждое слово отпечатывается у меня в голове, будто выжигается.

«Не спал с ней».

Хочется верить. До боли хочется. Но доказательства говорят об обратном – и это самое страшное: ты хочешь ухватиться за это, а перед глазами всё равно всплывают картинки, факты, чужие слова.

– Катюш, кому ты больше веришь? Той дуре или мне – своему будущему мужу, которого ты выбрала?

– Ты добить её пришёл?! – взрывается отец.

Раздаётся щелчок замка.

Папа не выдержал – открывает дверь. Сразу происходит какая-то возня.

Но я уверена: Миша просто хочет пройти дальше, а папа не даёт ему этого сделать.

Они же не подерутся?

И за кого я боюсь больше? Конечно, за папу. Он хоть и офицер полиции, но уже не молодой, чтобы размахивать кулаками. Да и Миша… Миша – не мальчишка, чтобы лезть в драку. Но в такие моменты люди становятся чужими. И делают то, чего от них никогда не ждёшь.

Не успеваю подняться с дивана, как раздаётся очередной хлопок двери – гулкий, злой, даже воздух в доме вздрогнул.

– Вот засранец, – шипит папа. – Дал себя ударить. Чувствует вину. Явно изменил.

Я вскакиваю, распахиваю двери из гостиной в коридор. Папа стоит там, тяжело дышит, разминает кулак – медленно, как будто сам не верит, что сделал это. Значит, замахнулся… И Миша даже не ответил.

Он и правда вряд ли бы это сделал: он слишком уважает моего отца. Да и бить человека в годах… Нет, это не про него. Не про моего Суворова. Мой – другой. Благородный. Сдержанный, даже когда ситуация из ряда вон.

И он никогда не сдаётся.

Поэтому снова слышится удар – уже в дверь. Глухой, упрямый, как сердце, которое не хочет смириться.

– Кать… – голос Миши с той стороны хриплый, надломленный, но уверенный. – Я повторный тест ДНК сделаю. Докажу, что это всё ошибка. Только, пожалуйста, не уезжай. Не принимай поспешных решений. Я всё исправлю.