Бывшие. Лёд в сердце

Глава 15.2. Миша

Целую жадно. Грубо. Как будто мне в лёгких внезапно закончился воздух, и она – единственное, чем можно дышать.

Целую её, не спрашивая, не оставляя выбора, не думая, что будет потом. С напором, с той накопившейся злостью, которую я годами держал под замком. Как будто хочу не просто поцеловать, а заставить вспомнить те чувства, которые она испытывала, когда любила. Когда была моей.

Она на пару секунд теряется. Я чувствую это её заминку, короткий вдох, оцепенение. И меня накрывает ещё сильнее: «Вот. Не всё равно. Не может быть всё равно».

Но следующая секунда выбивает из меня всё разом.

Её колено – резко, точно, без предупреждения – врезается мне в пах.

Воздух вылетает из лёгких. Мир дёргается и схлопывается в белую вспышку. Я сгибаюсь инстинктивно, стискиваю зубы, чтобы не зашипеть от боли.

Поцелуй заканчивается так же внезапно, как начался.

А через секунду мне в лицо прилетает вода. Из того самого стаканчика.

– Охладись, Суворов, – шипит она, отступает в сторону и буквально срывается с места. – Кретин.

Я стою, стираю воду с лица, с носа, с губ… И улыбка, которая на долю секунды появилась на губах, тут же проваливается вниз.

И что на меня опять нашло?

Наваждение какое-то.

Но стоило ей оказаться рядом, стоило услышать её голос, увидеть её губы – и я не смог держать себя в руках. Как будто всё накопленное, запрятанное, запретное вырвалось наружу одним тупым, животным порывом.

Мда, воздержание до добра не доводит.

От разъедающих мыслей меня спасает звонок с урока.

А через минуту в ушах появляется детский гул: шумная перемена, топот, смех, крики. Школа оживает, будто ничего не случилось. Будто это не мне заехали по паху пару минут назад.

Я собираюсь и возвращаюсь обратно к кабинету, где меня уже высматривает Лёха.

– Пап, ты чего? Жарко? – обращает внимание на моё мокрое лицо, волосы и липнувшую к телу рубашку.

– Безумно, – цежу сквозь зубы.

И уже вылавливаю взглядом фигуру Кати: она почти бежит вместе с дочерью к выходу из школы. А я стою, как придурок, и провожаю её глазами, будто мне мало унижения.

– Представляешь, что случилось? – пыхтит на фоне сын. – Зазнайка та со мной в одном классе! И нас посадили рядом! Да она душная и нудная!

– Сожалею, – выпаливаю отстранённо, мыслями всё ещё там, у кулера. – Ладно, пошли. Отметим это дело в кафе, потом завезу тебя домой – и мне на работу. Согласен?

– И вечером отметим с мамой? – напоминает он.

– А куда ж без этого.

Дальше всё по плану, обещанному Лёше.

Домой возвращаюсь только к вечеру.

Громкое слово – «дом». Но я к нему привык. Там меня ждёт единственный ребёнок и…

– Ты вернулся! – щебечет на пороге ненавистная жена.

Подлетает, обнимает за шею, целует в щёку. Я обнимаю её за талию и улыбаюсь – играю хорошего мужа. Не потому, что хочу. Потому что Лёха стоит за её спиной, светится от счастья. И я не хочу ломать ему розовые очки хотя бы в праздник.

– Мы соскучились. Ужин почти годов.

Я отвечаю тем же – едва касаюсь губами её щеки. И сразу хочется помыться. Как будто на коже остаётся липкая грязь.

– Десять минут. Я в душ – и праздновать, окей? – спрашиваю у сына, а не у Тани.

За многие годы я так и не привык к её касаниям. Зато держать лицо научился идеально. Актёр из меня получился отменный. Оскар явно попал не в те руки: не каждый сможет так убедительно изображать любовь к этой… дуре.

Мда, точно Лёха от меня зацепил это слово. Мы всё-таки иногда ругались с этой ехидной, мелкий мог и подслушать.

– Давай! – радостно щебечет он.

Я вырываюсь из её ладоней и ловлю её недовольную физиономию. А чего она ждёт каждый день? Не знаю. Нежности? Надеется, что я вдруг проснулся другим человеком и полюбил её?

Принимаю душ наспех. Выхожу и сворачиваю на просторную кухню. Места в доме много – спрятаться можно где угодно. Но я всё равно постоянно хочу из него бежать. Иначе не могу здесь находиться: стены давят, люди не мои, только сын.

– Быстро ты, – щебечет Татьяна, заглядывая в духовку. – Курочка ещё не готова, буквально пять минут и садимся за стол. Как прошёл день на работе?

– Нормально, – отвечаю сухо.

Лёша носится из комнаты в комнату, что-то ищет, гремит ящиками, поэтому поддерживать разговор нужно.

– Мам, а где мои подштанники? Мне завтра на тренировку! – даёт о себе знать эта батарейка.

– В твоём шкафу, любимый, – пропевает она.

Я смотрю на неё и задумываюсь. Почему я до сих пор не полюбил её?

Таня красивая. Женственная. Фигура – огонь, лицо ухоженное. И ум… поганый. Скользкий. Хищный. Она умеет улыбаться так, что люди верят.

И сына она любит. До одури, до фанатизма. Какой бы сукой она ни была, как бы ни разрушила мою семью – отдать должное нужно: Лёшу она любит искренне.

Всё-таки он её ребёнок. И мой…

Но она разрушила моё счастье. И я думаю об этом каждый день. И ненавижу так же.

– Как тёща? – спрашиваю чисто для галочки. Роль любящего мужа всё ещё включена, хоть внутри от этой «роли» уже тошнит.

– Уже получше. Очень расстроена, что не попала на первое сентября внука. Да и я тоже…

Мы не расстроились.

– Но ничего, зато… – Таня хищной походкой подходит ко мне, как всегда виляя бёдрами. До сих пор не сдаётся: всё надеется, что когда-нибудь сможет меня «взять». Обнимает за шею, тянется ближе.

И я даже не пытаюсь скрыть неприязнь – пока Лёши нет в комнате. В такие моменты мне плевать на театр.

– Наша семья всё равно вместе, – мурлычет она.

Хватаю её за талию, пытаюсь отодвинуть, но тут же слышу голос сына за спиной:

– Нашёл!

Лёха пробегает мимо нас, распахивает холодильник и достаёт коробку конфет.

Таня тут же пользуется моментом – льнёт ко мне плотнее, будто метит территорию. Она прекрасно знает: при сыне я и дальше буду играть в «семью». Потому что Лёхе нужны оба родителя. И она этим пользуется так же ловко, как ножом.