Бывшие. Мой папа доктор

Глава 11

СОНЯ

“Встревожилась” — не то слово! Я замерла на месте, врастая тонкими шпильками в пол от хриплого мужского голоса.

– Однажды заяц, волк, лиса и медведь собрались на лесной совет. Заяц трусил, волк строил из себя грозного, лиса плела байки, а медведь важно кивал. На ветке ворона с дроздом спорили, кто поет лучше — и каждый раз перекрикивали друг друга.

Комок собирается в горле.

Малышка, затаив дыхание, слушает все эти лесные сказки. Каждый раз, когда Мальцев делал зверское лицо и рычал, как медведь, или выл, словно волк, она вздрагивала и плотнее прижималась к нему. Ее глаза блестели от восторга, и она не только внимательно рассматривала картинки, но и следила за каждым словом. Иногда, когда он пытался перелистнуть страничку, она мягко ставила ручку на книжку — мол, подожди, чего торопишься, я еще не все посмотрела.

С силой сжимаю кулаки, впиваясь ногтями в ладони и надеясь, что эта боль прогонит наваждение. Наверное, я просто сплю и вижу мучительный сон, так пугающе похожий на реальность.

– Надо титать “Каябок”!!!

– Колобка хватит, – Мальцев улыбается. – Пора Красную Шапку спасать, – поворачивается и я вижу — от него будто тепло идет.

Он смеется...

Когда дошли до волка, Божена прижала ладошки к щекам, зажмурилась и пискнула от страха:

— Ой, басюсь, басюсь!

Мальцев продолжил читать дальше.

И это был не тот Мальцев, который холодно и оценивающе смотрел на меня сегодня утром. И даже не тот, который с интересом разглядывал меня в лифте. Этот, незнакомый мне мужчина, смотрел на Божену тепло и нежно, что полностью дезориентировало.

— Ого, бабушка, какие у тебя уши!

Совершенно неожиданно моя крошка, взяв себя за ушки, вдруг быстро, но уверенно проговорила:

— А у Боены ма... а... ненькие уськи!

— Ба, у тебя руки прям как лопаты! — нарочно утрируя, произносит Егор, и от его низкого, густого голоса по спине бегут мурашки.

Кроха помахала у него перед носом своими ручками и говорит, заглядывая ему в глаза:

— А у Боены маненькие лютьки!

Глядя на это, я натурально подвисаю.

Смотрю в лицо своей девочки — фарфорово-белое, почти светящееся изнутри — и чувствую огромную, опустошающую жалость. Мой бедный ребенок, сколько еще тебе предстоит пережить?..

Я сама не понимаю напавшей на меня робости. Но встревать и полностью разрушать их неожиданную близость сил не было. Тело вросло в этот чертов пол. Пальцы мелко тряслись. Прямо передо мной отец читает своей дочери сказку, и это оказалось волнующим до глубины души зрелищем.

– Смотрю, вы не скучаете? – усилием воли я качнулась в нерешительности на каблуках и выплыла из темноты, пребывая в сильном смятении. Мысли метались, не желая остановиться на чем-то одном. Чувства рвали мне душу и совершали скачки от гнева и удивления до радости, жалости и сильного желания все это прекратить.

Дурацкая... дурацкая ситуация, – паникует внутренний голос где-то в глубине сознания. Сердце стучало отчаянно где-то в горле.

Тук-тук-тук... догадается-догадается-догадается... – мысль на каждый болезненный удар. И как колени не подкосились, когда вошла в палату?

Наблюдаю, как медленно расширяются зрачки Мальцева, превращаясь в темные бездонные воронки.

– Мама... – Божена запищала от восторга, почти подпрыгивая вверх.

– Карамелька моя! – натягиваю улыбку на лицо. А по спине табуном мчатся мурашки. Дернув плечом, стараюсь сбросить темное наваждение, но страх не проходит.

Вина, вина, вина... я ощущаю себя кругом виноватой.

Аромат свежей выпечки, идущий из пакета в руках, с каждой секундой становится все невыносимей.

Кстати, о булочках...

— Люба сказала, что ты с Боженой сидишь, ну я и решила — не помешает чего-нибудь перекусить принести.

— С чем булочки?

В его животе тревожно заурчало.

— С ванильным кремом, — говорю, чуть улыбаясь и кусая губу. — Помню, ты такие обожал. — В груди что-то сжалось, ноги сами сделали шаг назад. Вот зачем я вообще это принесла?..

— Вообще-то я голоден, как волк, — Мальцев растерянно моргает и, будто заставляя себя, отводит взгляд. — Вы тут устраивайтесь поудобнее, — добавляет он, глядя, как Божена зарылась лицом в подушку и натянула одеяло до ушей. — А мне, похоже, в ординаторской ночевать.

– Да, конечно... – я неспешно собрала сырую детскую одежду, сложив ее аккуратно на чопорный больничный стул.

– Спокойной ночи, — немного неловко, но доброжелательно.

Бледное лицо и большие глаза появились над одеялом.

– Пока... – затем снова нырнули в тепло.

— Давай, спи уже, — в голосе его появилось что-то по-настоящему отцовское. — Отдыхай, впереди длинный день.

Взгляд мой замер на опустевшем дверном проеме. По коридору тяжело забухали его шаги. Что ж...

Сажусь рядом с подушкой, опустив руку своей крошке на лоб, и негромко завожу колыбельную. Четверть часа спустя, когда все классические колыбельные закончились, я начала мурлыкать все приходящие на ум песни.

Сначала это были детские песенки, потом перешла на хиты 90-х. В какой-то момент я даже поймала себя на том, что пою гимн футбольного клуба, хотя футбол я не смотрю.

До ночи так и просидела — напевая современную попсу. Единственное, что я могла вспомнить, это тексты песен, которые крутили по радио. Мой репертуар включал все: от Бейонсе до Бузовой.

Время пролетело незаметно. Я сама не поняла, как уснула.

Солнечный луч, пробравшись сквозь неплотно сдвинутые занавески, щекотал сомкнутые веки. Ну вот, опять этот солнечный будильник, – думаю, накрывая голову подушкой в тщетной попытке удержать ускользающий сон. Но уже поздно. Сон, как капризный кот, уже улизнул.

Я укрыта, хотя не могу вспомнить, когда успела дотянуться до простыни. Мелькнувшую мысль, что это мог сделать Мальцев, мгновенно отверг мозг. Зачем ему возвращаться?

Хмурясь, привстаю. С возрастающим облегчением обнаруживаю, что Божена еще спит, а за окном уже раннее утро. Как ей удается так сладко спать? – удивляюсь я, глядя на ее мирное лицо.