Бывшие. ( Не) желанная жена

Глава 3

Сумая

Прислонившись спиной к холодной двери ванной, я сделала несколько глубоких, неровных вдохов, стараясь унять дрожь в коленях. Воздух, пахнущий моими же духами казался густым и удушающим. Было больно. Неприятно. Унизительно. Слышать такое от Камала… Я знала, что не идеальна. Тихая, не такая яркая, как, наверное, та, другая. Но в глубине души теплился наивный огонек: раз он согласился, раз не отказал отцу наотрез — значит, есть хоть крупица… Хоть один жалкий процент того же смятения, что бушевало во мне.

Ведь он был моей первой и единственной любовью. Тихой, как все во мне, и оттого еще более безрассудной. Мама как-то сказала, вздыхая, что в их роду женщины обречены любить лишь раз и навсегда. «Это не дар, дочка, а проклятие. От него не избавиться». Ни одна из наших не смогла полюбить вторично. Одна любовь. Один брак. И если это рушилось — то лишь пустота до конца дней. Были, конечно, те, кто выходили замуж снова — по расчету, от одиночества, «чтобы не так страшно». Но сердце их молчало, навсегда оставаясь с тем первым и последним.

Я никогда не думала, что это проклятие коснется меня так… безжалостно. Что Камал, мальчик из общих праздников, на которого я смотрела украдкой все эти годы, отвернется так холодно. Но факт — вещь жестокая и неоспоримая. Лучше смотреть правде в глаза сразу, чем потом разбиваться о нее с разбега.

У него есть та, кого он любит. Что ж… пусть. Пока он учится, я подожду. Отец как-то обмолвился, что им со свекром нужно время, чтобы объединить компании, стать единым целым. Если я сейчас взорву этот брак-пустышку, рухнет не только мое призрачное счастье, но и их многолетняя дружба, общее дело. Я не могу быть причиной такого краха.

Я дам себе шанс. Подожду. Ведь есть же вероятность — пусть призрачная, — что за два года что-то изменится. Что он расстанется с Венерой. Что, вернувшись домой, он увидит не просто «тихую Сумаю», а… меня. И, может быть, сумеет разглядеть что-то… Может быть, даже…

Я отвела себе два года. Ровно. Если за это время ничего не сдвинется с мертвой точки, я отпущу его. Насильно мил не будешь. Даже ради отца и его многомиллионных сделок.

Неделю спустя я стояла у большого окна в гостиной, стиснув пальцы, и смотрела, как такси увозит моего мужа. Он даже не оглянулся. Ему — на учебу, в свою настоящую жизнь. Мне — остаться и ждать.

Я оказалась терпелива. Молчала ровно два года, как и решила. Не проронила никому ни слова о том, как ноет внутри пустота, как режет по живому его ледяное равнодушие. Да и некому было. Свекор и свекровь окружили меня такой искренней, почти отеческой заботой, что порой от их доброты хотелось плакать. Они называли меня дочерью, защищали, баловали.

Свекор, видя мой интерес, начал постепенно вводить меня в дела компании — обучал, давал небольшие, но важные задания, а когда я справлялась, его глаза теплели от гордости.

«Умничка ты наша, Сумая».

За ошибки же он не ругал, а терпеливо разбирал, как учитель. В этом доме я чувствовала себя нужной везде… кроме той самой комнаты, что была моей и одновременно — нашей.

За эти два года Камал приезжал всего пять раз. На крупные семейные праздники. Каждый его приезд был для меня тихой пыткой надежды, которая разбивалась в прах за секунды. Все, что я получала, — это беглый взгляд, скользящий по мне, как по предмету мебели, и обязательное, вымученное:

— Привет. Как дела?

Мой тихий ответ:

— Все хорошо, спасибо, — повисал в воздухе, не услышанный.

Он тут же растворялся в своем мире: спал на диване, уткнувшись в телефон, или вел долгие, приглушенные переговоры по ноутбуку. И не раз, проходя мимо закрытой двери или невольно задержавшись в коридоре, я слышала обрывки его разговоров. Смех, нежный и непривычный для моего уха. Слова, полные тепла и нетерпения. И имя. Всегда это имя — Венера. Оно звенело в его голосе, как колокольчик, от которого замирало и потом медленно, мучительно сжималось мое собственное сердце.