Бывшие. Осколки (не)забытых чувств

2

– Поехали уже! – просияла моя дочь, поняв, что снова победила. – Я хочу свою шоколадку и рассказать бабушке Марусе, что я молодец!

Мария Александровна Серебрянская – моя бабушка по матери. Это к ней я сбежала, когда поняла, что больше и дня не выдержу в городе, где родилась и выросла.

Десять лет прошло, а я помню всё до мельчайших подробностей.

Она встречала тогда меня на вокзале. Высокая, худая, как жердь, величественная, я бы сказала. Она чем-то напоминала мне барышень из прошлых веков. Может, тяжёлым узлом на затылке. А может, непринуждённой грацией, что сквозила в каждом её движении.

– Так похожа на мать, – судорожно вздохнула она, найдя меня глазами средь других людей.

Она не проронила и слезинки, лишь дышала часто-часто и крепко сжимала руки в кулачки, пока я не оказалась близко. А потом она меня обняла, и я поняла: дома. Там, где надо. Там, где моё место и корни.

У меня был шанс узнать её и заполнить белое пятно на карте своей семьи. То, чего я не знала, но очень хотела узнать.

Позже, сидя на уютной кухоньке в пряничном домике, выпустив на волю Барта, мы пили чай, и эта железная леди позволила себе пустить несколько слезинок, что падали красиво и хрустально по её почти гладкому лицу.

Бабушке на тот момент исполнилось шестьдесят четыре, но я бы не осмелилась назвать её старой или дряхлой. Это была очень красивая зрелость, когда время для женщины останавливается.

– Мы не ссорились, нет, – рассказывала она о прошлом. – Сергей просто взял и перекрыл кислород. Мы, Серебрянские, всегда были крепкие да долголетние, – сверкнула она улыбкой. – И Настя, мама твоя, упокой Господь её душу, никогда не болела. Я ведь приезжала к вам, когда ты родилась. Держала тебя на руках. Ты, конечно же, этого помнить не можешь. А потом Настя заболела. Ты совсем крохой была. Кто знает, откуда это берётся. Но есть то, над чем мы бессильны. Страшные болезни – в этом списке. Здоровье не купишь ни за какие деньги. Но Сергей старался. Очень старался спасти её. Может, поэтому она и прожила чуть дольше, чем по прогнозам, что ставили ей врачи.

Бабушка тяжело вздохнула и тряхнула головой. Взгляд её туманился. Прошлое вилось над нами, как пар над чашками с чаем – уютное и немного горькое.

– Мне кажется, он так и не сумел пережить. А ещё… считал, что им не нужно было иметь детей, потому что, так говорили врачи, что именно беременность запустила что-то в Настином организме – необратимое и такое страшное. Я думаю, это неправда. Но он так, наверное, думал. Любил тебя сильно-сильно и в то же время – ты как напоминание. Ты так на неё похожа, Ри. Когда Насти не стало, он ожесточился ещё больше. И так был не сахар, – снова скользнула по её губам слабая улыбка, – а тогда осатанел, что ли. Запретил мне приезжать, общаться. Дал слово, что будет раз в год слать фотографии и честно выполнял взятые обязательства. Звонил, скупо рассказывал, и вот это, – вышла она из комнаты и принесла пухлый альбом, где со всех фотографий смотрела я. – Он… не хотел делиться, наверное. И травить так и не зажившие раны. Хотел, чтобы ты принадлежала полностью ему. Без остатка. Без возможности любить кого-то ещё, кроме него. Эгоизм – да. Причуда – безусловно. Но я приняла это. Может, и неправильно поступила. Но пала под его напором. С ним невозможно было бодаться, хоть, видит Бог, я и пыталась.