Бывшие. Папина копия

Глава 1

Оглушительный вой сирены впивается в уши, разрывая дремотную тишину дежурки. Я вздрагиваю, и еще до того, как мозг полностью просыпается, тело уже само несет меня к машине – старый, выдрессированный рефлекс.

На табло мигает адрес: ул. Садовая, 42. Частный сектор.

– Выезжаем! Пожар! – голос начальника караула, Петровича, хриплый от тридцати лет дыма и команды, не терпит возражений.

Мы – единый организм. Шилов, мой напарник, уже за рулем. Я вскакиваю в кабину «Урала», на ходу всовывая руки в еще теплые рукава боевки.

Движения выверены, доведены до автоматизма. Ремни, маска на коленях, быстрый кивок Шилову – «поехали».

Машина срывается с места, и сирена включается на полную, разгоняя редкие машины на пустынных улицах спящего города.

Вот оно. То самое чувство. Когда мы мчимся на вызов, мир за окном превращается в размытое пятно, а все проблемы – долги, неудачный бизнес по установке противопожарных систем, гнетущее одиночество в пустой квартире – все это остается там, далеко позади. Здесь и сейчас есть только я, команда и работа. Четкая, ясная. Спасти. Не дать сгореть.

В этом есть страшная, первобытная простота, которой так не хватает в обычной жизни.

– Горит знатно, видишь? – Шилов кивает головой вперед, не отрывая глаз от дороги.

Я присматриваюсь. Над линией одноэтажных домов впереди висит багровое зарево, зловещее и пульсирующее. Клубы черного, маслянистого дыма ползут по небу, словно ядовитый туман.

– Деревяшка, – сквозь зубы цедит Шилов, резко притормаживая, чтобы вписаться в поворот. – Скоро рухнет.

Мы подъезжаем. Картина, как из учебника, только в сто раз страшнее. Полыхает добротный деревянный дом. Огонь уже вовсю хозяйничает внутри, выбиваясь из оконных проемов, лижет обшивку и жадно взбирается на крышу.

Жар ощущается даже сквозь стекло кабины. Воздух искажается от тепловой волны.

Раздаётся крик. Неистовый, исступленный визг пожилой женщины, которую едва удерживают соседи.
– Там моя дочка и внучка! Алёночка моя там! Девочке пять лет всего! Господи, спасите!

Слова впиваются в мозг острыми зазубренными крючками. «Алёночка». «Дочка». «Пять лет».

Приказ Петровича звучит четко:

– Волков, Шилов – разведка и эвакуация! Остальные – на подачу воды! Быстро!

Мы спрыгиваем с подножек, на ходу проверяя маски. Воздух у входа в ад густой, обжигающий горло даже сквозь фильтры. Дверь распахнута – кто-то пытался помочь, но не сумел зайти. Я делаю первый шаг внутрь.

И попадаю в преисподнюю.

Треск пожираемого огнем дерева сливается с воем датчиков температуры, предупреждающих о запредельном жаре. Дым – густой, едкий, черный – съедает свет фонарей, видимость почти нулевая. Мы движемся на ощупь, пригнувшись, спина к спине.

– МЧС! Отзовитесь! – мой голос, искаженный аппаратом, грохочет в огненном аду.

В ответ – только гулкий, ненасытный рев пламени. И вдруг… сквозь этот рёв пробивается едва слышный, детский плач.

Сердце сжимается. Я рвусь на звук, отталкивая обгоревшую тумбочку, пробиваясь через горящие обломки мебели. Шилов следует за мной, прикрывая тыл.

В дальней комнате, которая еще не полностью охвачена огнем, но уже заполнена удушающим дымом, я вижу ее.

Забившийся в угол, под кровать, маленький комочек в розовой пижамке с котиками. Глаза, огромные от ужаса, смотрят на меня, на мою неуклюжую, задымленную фигуру, как на пришельца из кошмара.

– Не бойся, зайка, я свой, – пытаюсь я смягчить голос, но сквозь противогаз он получается грубым и металлическим. – Сейчас я тебя отсюда заберу.

Я накрываю ее своим шлемом, защищая от сыплющихся с потолка искр, и подхватываю на руки. Она легкая, как пушинка. Крошечные пальцы впиваются в боевку мертвой хваткой, она вся дрожит, прижимаясь ко мне. Моя ладонь касается ее маленькой, хрупкой спины, чувствую учащенное, птичье сердцебиение.

Я выношу ее на улицу, на свежий, холодный воздух. Передаю на руки бегущим навстречу медикам.

– Мама… там… мама… – шепчет она, на чумазом личике белые дорожки от слёз .

И тут же крик старухи:

– Вероника еще там! В спальне, в конце коридора!

Я оборачиваюсь к дому. Крыша над входом пылает, слышен зловещий скрежет – конструкции вот-вот рухнут.

– Артём, все, кончай! – орет Шилов, хватая меня за плечо. – Сейчас все рухнет! Не пройдёшь!

Я смотрю на его перекошенное беспокойством лицо, потом на бледное личико девочки на носилках. Ее мать там. Одна.

Я резко дергаю плечом, сбрасывая его хватку.
– Прикрой меня! – и уже не слушая ответа, рвусь обратно в пекло.

Путь в спальню отрезан сплошной стеной огня. Приходится пробиваться через соседнюю комнату. Визг бензопилы, вгрызающейся в дверной косяк, удары лома. Время спрессовано в одну сплошную, огненную секунду. Наконец, пролом. Я влетаю внутрь.

Она лежит на полу у окна, без движения. Видимо, пыталась выбраться и потеряла сознание от дыма. Пол рядом с ней уже тлеет. Я падаю рядом на колени, переворачиваю ее на спину. Лицо прикрыто рукой. Быстро накидываю на нее маску своего запасного аппарата, подхватываю ее безвольное тело на руки, встаю, и пробиваюсь к выходу, который почти не виден в сплошной пелене дыма.

Ноги подкашиваются, спина горит огнем, в глазах темнеет от нехватки кислорода. Каждый вздох дается с трудом, воздух в баллоне на исходе. Я спотыкаюсь о падающую балку, падаю, прикрывая ее собой, и снова поднимаюсь, упрямо пру вперед.

В голове стучит одна мысль: «Вынести. Должен вынести».

И вот – спасительный поток холодного воздуха в лицо.

Слепящий свет солнца.

Я падаю на колени на мокрую от брандспойтов траву, бережно укладываю девушку на носилки. Сам дышу, часто, с хрипом, надышаться не могу, горло сводит судорогой, все тело болит.

Ко мне подбегает медик, склоняется над пострадавшей, поправляет маску, чтобы лучше зафиксировать. На мгновение приоткрывая её лицо…

Мир замирает.