Бывшие. Приручи меня!

Глава 19

Я добралась домой только к полудню. Тимур снова вызвал для меня такси. На прощание потянулся поцеловать… и мы очнулись только, когда водитель стал звонить и выяснять, ждать ему ещё или уезжать. Даже боюсь представить, сколько Тим заплатил за ожидание. Потому что велел ему ждать дальше. Пока мы не смогли, наконец, оторваться друг от друга.

«До встречи в офисе, Синицына» - официозно-пафосные слова пополам с иронией, улыбка в глазах.

Его слова все ещё эхом отзывались у меня в голове, пока я поднималась наверх, улыбаясь, как дура. А моё сознание плавало в чём-то сладком, как сахарная вата.

…В квартире меня встретила гробовая тишина.

А ведь мама в это время обычно бывает дома. У нее передача про здоровье, которую она никогда не пропускает.

Но меня встретила только кошка, голодно мяукнув.

Меня не было меньше суток!! Неужели её никто не покормил?!

Я метнулась к мискам.

Воды нет, а я перед уходом наливала полную. Кошка допила, но ей не налили снова.

Судя по уровню корма в пакете и тому, как Бася оглушительно мяукала, есть ей тоже не дали. Это обычно делала я – кормила кошку, выносила лоток, проверяла продукты, передавала показания счетчиков, оплачивала счета и ещё миллион мелочей, из которых складывается рутина жизни и которые без конца нужно держать в голове. Которые я считала нужным взвалить на себя. Я ведь единственный мамин близкий человек! Она ведь могла и не рожать меня, когда отец бросил её беременную. Но она выбрала подарить мне жизнь. Я сделаю всё, чтобы она не пожалела о своём выборе… чтобы дать ей ту любовь и заботу, которой её лишил этот жестокий человек…

Так я думала всегда.

Но вот теперь смотрю на пустые миски… смотрю на сырую, застоявшуюся в мутной воде картошку в кастрюле на плите, которую никто так и не удосужился сварить…

И в горле ком.

А в голове непонятная отстранённость.

Моя любовь всё это время была словно вода, которую я щедро лила и лила без остановки в прохудившееся ведро.

Всё кажется, что ещё немного – и наполнится. И тогда я тоже смогу из него напиться.

Но слишком много дыр.

Наверное, она не виновата. Её саму когда-то больно ранили. Эти дыры в груди – они ведь не появляются у людей сами по себе. Их оставляют боль предательства, разрушенные надежды, несбывшиеся мечты.

Почему-то ко мне только сейчас пришло осознание, что я, наверное, никогда не смогу дать ей то, что должны были дать другие. И она сама.

Не смогу исцелить раны прошлого, раз уж на это не способна её собственная мудрость.

Я всего лишь ребёнок. Я могу любить её, как маму. Но не смогу заменить ей целый мир.

И не смогу прожить за неё её собственную жизнь.

У меня есть моя.

А ведь я уже почти стала об этом забывать, растворяясь в бесплодных попытках… носить воду в прохудившееся ведро.

Вытираю ресницы.

Накладываю кошке еды, наливаю воду в миску.

Меняю воду в кастрюле, включаю плиту. В холодильнике закончились колбаса и сыр, хлеба ни крошки, значит, она питалась бутербродами, пока меня не было. Знает, что ей нельзя с её гастритом. Но демонстративно сделала.

Ещё вчера я бы волновалась.

Сегодня что-то перещёлкнуло внутри. Как будто чётче настроили оптику в бинокле, через который я смотрю на мир, и который слишком долго показывал мутную картинку. А вот теперь некоторые вещи видятся предельно чёткими.

Ещё вчера я бы волновалась – а сегодня вижу простую и дешёвую манипуляцию. Я должна замучаться угрызениями совести за то, что уехала, оставив мать без горячей еды. И вынудив питаться бутербродами. Приступ гастрита должен быть на моей совести.

Но почему-то моя совесть молчит. Внутри пусто.

Ещё вчера я бы сошла с ума от тревоги, что в доме так тихо – и побежала бы проверять, дома ли мама, почему заперта дверь в её комнату, почему она не вышла меня встречать. Но я отстранённо вспоминаю, что обувь в прихожей вся на месте. Значит, дома. Просто хочет наказать молчанием.

Ещё вчера я бы повелась и всю себя изгрызла чувством вины.

Эта пытка молчанием всегда действовала на меня безотказно. Мама могла молчать и день, и два, и неделю, если я была в чём-то виновата.

Сегодня мне всё равно.

Если она снова замолчит, я приму это, как только её решение.

Пока Бася аппетитно хрустит кусочками, склонившись над миской, как голодный тигр над антилопой, я не торопясь причёсываюсь в прихожей у зеркала. Переодеваю мятую белую футболку и джинсы на домашние серые спортивки и растянутую синюю футболку со смешным котом. Умываюсь, пью воду.

И только после этого подхожу к запертой двери.

Коротко стучу.

- Мама, я дома!

Никто не отвечает.

Тихо вздохнув, нажимаю на ручку.

Всё-таки я должна убедиться, что у неё не случился какой-нибудь приступ или что-то вроде того. Только тогда смогу окончательно успокоиться. И пойти завалиться спать. События минувших суток поставили мой мир с ног на голову, поэтому мне жизненно нужен островок покоя под одеялом, и привести мозги в порядок.

В комнате полумрак, шторы закрыты, пахнет валокордином. Повсюду разбросаны вещи, на полу беспорядок.

Мама лежит в своей кровати, в своем любимом зелёном халате с розовыми цветами, опираясь спиной на подушку. Укрытая одеялом по пояс, несмотря на духоту. Форточки закрыты, никто не проветривал, в комнате трудно дышать. Рядом на тумбочке – тонометр и тонкая полоска истерзанной фольги с почти допитыми таблетками. Телевизор на стене напротив бубнит тихо, что-то про очистку организма и пользу свекольного салата с чесноком. Мама хмуро смотрит в него, демонстративно на меня не глядя.

- Я дома! – повторяю я с нажимом. – Как ты себя чувствуешь?

Она отвечает не сразу.

По-прежнему не удостоив меня и взглядом, мама произносит тихим, еле живым голосом:

- Явилась. Даже не позвонила ни разу. Если б я тут помирала, ты б и не узнала. Но я уже привыкла, что родной дочери на меня плевать.