Бывшие. Реалити-шоу

Глава 1

Я слышала, как открывается дверь — два оборота, щелчок, скрип петель, затяжной и негромкий. Потом шаги в прихожей. Тяжёлые. Медленные. Он не торопился, и это было самым плохим знаком.

Я стояла у плиты. Котлеты шипели в раскалённом масле, мелкими брызгами пачкая фартук. Я перевернула их лопаткой и посмотрела в окно. За стеклом сгущалась осенняя тьма. Уличные фонари зажигались один за другим, их жёлтый свет размывался во влажном воздухе, превращаясь в грязные пятна. Там, за этими пятнами, существовала другая жизнь. Нормальная. Та, в которой от звука ключа в двери не сжимается желудок.

— Вика.

Его голос донёсся из прихожей. Ровный. Спокойный. Но я знала этот тон. Под этой бархатной гладкостью всегда скрывалась сталь.

— Я на кухне, — отозвалась я.

Голос предательски дрогнул на последнем слоге. Я сглотнула ком, подкативший к горлу. Нельзя. Страх нужно хоронить глубоко внутри, под слоем обыденности. Он чуял его с первого вздоха, как акула – кровь в воде.

Шаги приблизились, отдались гулко по плитке прихожей. Он замер в дверном проёме. Я почувствовала его взгляд у себя на спине — тяжёлый, пристальный, почти осязаемый. Он сканировал меня. Искал малейший изъян: небрежно подобранные волосы, слишком обтягивающую домашнюю кофту. Любую зацепку.

Я не обернулась. Уткнулась взглядом в сковороду. Первая котлета. Вторая. Третья. Перевернуть. Следить за равномерностью прожарки. Хотя какая, в сущности, разница? Они могли сгореть дотла — это ничего бы не изменило.

— Ты не встретила меня, — констатировал он, входя на кухню. Я услышала, как на кухонный стол ложится что-то тяжёлое. Потом — отчётливый, звенящий стук стекла о дерево. Бутылка. Значит, день был действительно тяжёлым.

— Прости, Тим, не услышала, — я заставила себя обернуться, изобразила на лице что-то, напоминающее улыбку. Губы не слушались, растягиваясь в напряжённую, безжизненную линию. — Ты ведь голоден? Ужин почти готов. Я приготовила котлеты. Твои любимые, с грибами и сыром.
Он стоял у стола, прислонившись к столешнице. Костюм — дорогой, итальянский — был помят. Галстук болтался на расстёгнутой рубашке. Лицо носило отпечаток усталости, но глаза... Глаза были живыми. Чёрными, блестящими, с тем самым холодным, изучающим блеском, который появлялся после первой рюмки.

На столе стояла бутылка водки, полупустая. Он уже начал. В машине. Или в баре у редакции.

— Трудный день? — спросила я, соблюдая осторожную, почтительную дистанцию в тоне.

Он промолчал. Просто смотрел. Взгляд его скользил по моему лицу, задерживался на губах, на глазах. Внутри всё медленно и неотвратимо сжималось в тугой, ледяной ком. Сердце принялось глухо, учащённо биться где-то в основании горла. Ладони стали влажными. Хотелось опустить глаза, спрятаться — но это было бы ошибкой. Прятаться — значит признавать вину.

Он прошёл мимо.

В гостиной щёлкнул телевизор, и пространство заполнил приглушённый, монотонный гул футбольного матча.

Я повернулась обратно к плите. Края котлет почернели, издавая горький, едкий запах гари. Я машинально перевернула их, глядя на обугленные корочки. Сердце всё ещё колотилось, сбивая ритм, пропуская удары, словно спотыкаясь в пустоте.

Я посмотрела на своё отражение в тёмном стекле духовки. Бледное лицо. Потухшие глаза. Сжатые губы. Я живу в красивой квартире. У меня есть муж, карьера, всё, что положено. И я несчастна. Это осознание пришло внезапно, как удар. Чёткое.

Неоспоримое. Я несчастна. И это — не временно. Это моя жизнь. Вопрос только один: как долго я ещё буду это терпеть?

Из гостиной доносился нарастающий гул трибун, перекрываемый голосом диктора. Звук был выставлен на максимум. Я знала это не по слуху, а по лёгкой, нервной дрожи стеклянной полки над раковиной.

«Он просто устал, — зашептала я себе под нос, в такт шипению жира. — На работе аврал. Редактор достал. Пробки. Просто чёрная полоса. Не цепляйся к нему».

Холодильник открылся с тихим щелчком. Струя холодного, застоявшегося воздуха ударила в лицо, пахнула пластиком. Я крошила сыр — холодный, скользкий. Руки дрожали. За дверью шаги Тимура становились громче.

— Вика.

Тимур стоял в дверном проёме кухни, заслоняя свет из гостиной. В его левой руке лежал мой телефон. Розовый чехол – его же подарок – казался дешёвой игрушкой в его ладони.

— Да? — я не подняла головы. Лезвие ножа продолжало резать. Зелень превращалась в однородную, влажную массу.

Внутри всё медленно и неотвратимо сжималось. Сердце начало отбивать частый ритм где-то в основании горла. Ладони стали влажными.

— Где ты была сегодня? — спросил он наконец.

— Дома.

— Весь день? — он сделал маленькую, почти незаметную паузу.

— Да.

— И никуда не выходила?

— Нет.

Он прищурился. В уголке его рта дёрнулась тонкая, скептическая ниточка.

— Врёшь.

— Не вру.

— Врёшь, — повторил он, и в бархатной глухоте голоса зазвенела сталь. — Я проверил историю геолокации. В четырнадцать ноль три ты была на Тверской.