Бывшие. Реанимация брака

Глава 1. Агния 

Резкий свет ламп в противошоковой бьет по глазам, но я даже не моргаю, полностью сосредоточившись на узком луче диагностического фонарика.

— Зрачки разного диаметра, фотореакция вялая.

Громко, стараясь перекрыть монотонный писк кардиомонитора и суету медсестер, диктую я.

— По шкале Глазго шесть баллов. Глубокое оглушение, переходящее в кому. Мне нужно срочно направить его на КТ головного мозга и шейного отдела, подозреваю субдуральную гематому и компрессионный перелом.

Мои пальцы в тугих стерильных перчатках быстро и методично проходятся по шейным позвонкам пациента, молодого парня, которого только что выгрузили с каталки скорой помощи после жесткого лобового столкновения.

Мое первое дежурство в клинике МЧС имени Никифорова началось ровно так, как и должно было: с воя сирен и чужой крови на моих руках.

— Агния Игоревна, давление падает, девяносто на шестьдесят! — кричит медсестра Леночка, бледнея на глазах.

— Капайте волювен, живо. И где, черт возьми, дежурный хирург?! — я вскидываю голову, чувствуя, как под воротником хирургической блузы собираются капли пота. — Если у него внутреннее кровотечение, он до КТ просто не доедет!

Двери противошоковой разъезжаются с таким резким, агрессивным шипением, что мне на секунду кажется, будто они сорвались с петель.

— Хирург здесь. Отставить панику, — низкий, рокочущий баритон бьет по барабанным перепонкам с такой силой, что у меня внутри что-то с оглушительным хрустом обрывается.

Сердце пропускает один тяжелый, мучительный удар. А затем срывается в бешеный галоп, ударяясь о ребра так, что становится больно дышать.

Нет. Этого не может быть.

Питер огромный город. Здесь десятки клиник!

Медленно, словно сквозь толщу ледяной воды, я поднимаю взгляд от окровавленного лица пациента и смотрю на мужчину, который широким, уверенным шагом входит в палату, на ходу натягивая перчатки.

Это Давид. Высококлассный хирург. А еще..

Мой бывший муж.

Он заполняет собой все пространство противошоковой.

Огромный, широкоплечий, в темно-синем хирургическом костюме, который натягивается на буграх мышц так, словно готов треснуть по швам.

За эти четыре года он стал еще крупнее, еще жестче.

Лицо, когда-то любимое до дрожи в кончиках пальцев, теперь скрывает густая темная борода, делая его похожим на какого-то первобытного, сурового хищника, а не на врача.

Я замираю, забыв, как делать вдох.

Пальцы, только что уверенно пальпировавшие шею пациента, начинают дрожать.

Давид склоняется над каталкой с противоположной стороны, его профиль всего в полуметре от моего лица.

Он бросает быстрый, цепкий взгляд на мониторы, оценивая ситуацию с холодным профессионализмом, а затем поднимает глаза.

Серые, холодные как сталь глаза сталкиваются с моими.

Время в противошоковой останавливается. Звук кардиомонитора превращается в глухой фоновый шум, а суета вокруг нас стирается.

Я вижу, как в его взгляде мелькает секундное узнавание, как расширяются зрачки, а затем мужское лицо каменеет, превращаясь в непроницаемую маску.

Желваки на скулах дергаются, выдавая внутреннее напряжение, но голос звучит так леденяще ровно, словно перед ним не женщина, с которой он делил постель и жизнь, а пустое место.

— Диагноз, коллега? — чеканит, не разрывая зрительного контакта.

Вся моя паника, весь тот иррациональный ужас, который сковал секунду назад, мгновенно выгорает, оставляя после себя лишь чистую, обжигающую злость.

Спина выпрямляется сама собой.

Если он думает, что я сломаюсь под его тяжелым взглядом, как четыре года назад, то он сильно ошибается.

Той слабой, влюбленной дурочки больше нет.

— Политравма, — голос звучит неожиданно твердо, я вздергиваю подбородок, глядя прямо в его ледяные глаза. — Закрытая черепно-мозговая, подозрение на субдуральную гематому и травму шейного отдела. Нестабильная гемодинамика. Я забираю его на КТ.

Он усмехается. Коротко, зло, одним уголком губ.

— Ошибаетесь, Соколовская. У него живот твердый, как доска, и давление летит в бездну. Сначала он едет в операционную, я должен остановить внутреннее кровотечение, иначе ваш пациент умрет прямо в трубе томографа.

— Если вы дадите ему наркоз без снимка головы, он не проснется после вашей операции! — я неосознанно подаюсь вперед, упираясь руками в край каталки.

Нас разделяет только тело умирающего парня.

— Я сказал, в операционную, — рычит Давид, нависая надо мной, подавляя своим авторитетом и габаритами. — Я здесь заведующий экстренной хирургией. И я принимаю решения.

Мои ногти впиваются в металлический бортик каталки.

Заведующий? Конечно.

Он добился своего. Карьера всегда была для него на первом месте, и, видимо, ради этого кресла он перешагнул не только через меня.

— Вы, может, и заведующий хирургией, Батурин, но невростатус оцениваю я, — процеживаю сквозь зубы, не отводя взгляда. Внутри все клокочет от возмущения, но внешне я стараюсь оставаться ледяной глыбой. — Вы убьете его наркозом, если там массивное кровоизлияние. Нам нужен снимок. Это займет пять минут.

— У меня нет этих пяти минут, Агния, — голос становится тише, но от этого еще более угрожающим. — Он кровит в брюшную полость прямо сейчас.

— Давление восемьдесят на сорок! — срывается на визг Леночка, выводя нас из этого безумного гипнотического транса.

Давид отрывает от меня взгляд, мгновенно переключаясь на монитор.

Его огромные руки двигаются поразительно быстро и точно, когда он прощупывает живот пациента. Я вижу, как напрягаются мышцы под тонкой тканью хирургического костюма, как хмурятся густые брови.

В этот момент, несмотря на всю ненависть, пульсирующую в венах, я не могу не признать, что он чертовски хороший врач.

Лучший из всех, кого я знаю. Но я не уступлю. Я больше никогда ему не уступлю.

— Готовьте операционную, вторую бригаду на мытье, — бросает он медсестре, не глядя на меня. — Заказывайте кровь, вторую положительную. И перекатывайте его. Живо.