Бывшие. Сердце не обманешь

Глава 14

Макс

По дороге домой я заехал в лучший цветочный салон города и купил не просто букет, а целую охапку розовых роз. Самых свежих, самых пахучих, самых идеальных. Именно таких, какие она всегда любила. Раньше, в другой жизни, я дарил их ей каждый месяц в день нашей свадьбы. Потом, когда мы погрузились в рутину и взаимные обиды, я перестал. Сейчас я готов был дарить их ей каждый день.

Я мчался по городу, и сердце колотилось как сумасшедшее, выбивая ритм надежды. Те письма… они горели у меня в груди, как живые. Я видел перед собой не ту гордую, неприступную, успешную бизнес-леди, которая когда-то бросила мне в лицо, что карьера важнее семьи. Я видел самую хрупкую, ранимую девочку, которая боялась признаться в своих чувствах даже самой себе, доверяя их только безмолвной бумаге.

Я ворвался в дом, пробормотав на ходу какое-то приветствие Лидии, и почти бегом направился к комнате Киры. В голове крутились слова, которые я хотел сказать. Нежные. Извиняющиеся. Требующие прощения. Предлагающие начать все с чистого листа.

Я распахнул дверь без стука, полный решимости и глупого, окрыляющего восторга, и замер на пороге как вкопанный.

Картина, открывшаяся моим глазам, была далека от романтической. Кира лежала на кровати, приподнятая на подушках. Наина, стоя рядом в медицинском фартуке, ловко и профессионально протирала ей низ живота и бедра гигиенической салфеткой. На полу у кровати стояло судно с желтоватой мочой…

На секунду воцарилась мертвая, оглушительная тишина. Потом Кира взревела так, что, казалось, задрожали стены.

— ВОН!!! ВОН ОТСЮДА, ИДИОТ!!! НЕ СМЕЙ ЗАХОДИТЬ БЕЗ СТУКА!!! КТО ТЕБЕ РАЗРЕШИЛ?! — ее лицо и идеально гладкая голова побагровели от чистейшей, животной ярости и унижения.

В глазах читался такой ужас и беспомощность, что мне стало физически плохо.

Наина бросилась ко мне, как фурия, заслоняя своим телом Киру.

— Максим Сергеевич! Да что же это такое! — зашипела она, оттесняя меня в коридор. — Уйдите немедленно! Не видите, что ли, чем мы заняты? Идите, идите! Вам же русским языком сказали — стучаться!

Я отступил, спотыкаясь, чувствуя себя последним кретином, подлецом и быдлом. Букет роз в моих руках казался сейчас таким идиотским, таким жалким и неуместным… Я сгреб его в охапку и поплелся в гостиную, глухо ругая себя на чем свет стоит. Идиот. Тупица. Эгоист. Надо было постучать. Надо было предупредить. Надо было думать головой, а не руководствоваться дурацким порывом.

Я бродил по дому, как призрак, не находя себе места. Через полчаса меня нашла Наина. Ее лицо было строгим, но гнев уже сменился на материнское укоризненное выражение.

— Ну что вы как маленький мальчишка, — покачала она головой. — Накосячил и спрятался. Идете извиняться. И цветы эти дурацкие с собой возьмите. И смотрите в оба: если она вас пошлет куда подальше, терпите. Злость у нее сейчас справедливая.

— Она меня убьет, — мрачно констатировал я.

— Сделает вид, что убьет. А вы терпите. Она же сама не своя от стыда и унижения. Идите.

Я глубоко вздохнул, как перед казнью, поправил воротник рубашки, снова взял свой злополучный букет, стоящий уже в вазе, и пошел как на эшафот.

Кира лежала, отвернувшись лицом к стене. На ней был свежий хлопковый халат, а ее гладкая голова была изящно прикрыта легкой шелковой косынкой, которую, видимо, дала Наина.

— Кир… — начал я, и голос мой предательски дрогнул.

— Убирайся к черту, — глухо, но уже без прежней ярости, прозвучал ее голос. — Я тебя видеть не хочу.

— Я цветы принес. Розовые розы. Твои любимые, — я поставил массивную вазу с роскошными розами на тумбочку. Их аромат медленно начал заполнять комнату, перебивая запахи новой мебели.

— А может, я их уже не люблю, — она не оборачивалась, но я видел, как напряглась ее спина. — Вкусы меняются.

— Значит, будешь видеть их тут каждый день и психовать. Пока не полюбишь снова. Буду каждый день новые приносить. Пока не надоест. А мне не надоест.

Она медленно, словно против своей воли, повернула голову. Ее глаза были красными от слез, но в них уже не было прежнего бешенства. Только усталость, обида и уязвимость.

— Да хватит тебе издеваться надо мной! Насмехаться! Я же не добровольно стала такой… такой лысой и… и беспомощной! Я не могу даже в туалет сама сходить! Ты думаешь, мне приятно, когда ты врываешься вот так и видишь меня… вот такой?!

— Да кто над тобой смеется? — я осторожно присел на край ее кровати, боясь спугнуть. — Я тебе говорю: тебе идет... И вообще, перестань уже вредничать! Ты всегда была самой красивой. И сейчас красавица. Просто… другая.

— Это ты вредничаешь! Упрямый осел! — она чуть приподнялась на локте, и в ее глазах снова мелькнули искорки гнева.

— Сама ты осел!

— Не осел, а ослица! — выпалила она, и тут же смутилась, поняв, что сказала.
— Вот именно! — я не удержался и усмехнулся. — Упрямая и упертая ослица. Настоящая. С вредным характером.

— Нет!

— Да!

— Нет!

— Да! — я наклонился к ней чуть ближе, уже почти смеясь. — Ужинать со мной будешь? Лидия офигенные котлеты приготовила. С картофельным пюре и луковым соусом.

Она хотела что-то сказать, снова отказаться, но злые слова застряли, так и не прозвучав. Кира смотрела на меня, и я видел, как в ее глазах идет борьба: гордости с голодом и обиды с пробуждающейся нежностью.

— Нет… — но в голосе уже не было прежней уверенности. Она снова сглотнула. — А… котлеты? — она неуверенно посмотрела на меня, и уголки ее губ дрогнули. — …Буду.

Мы смотрели друг на друга несколько секунд: она с вызовом, я — с облегчением и надеждой. И вдруг оба не выдержали и рассмеялись. Это был нервный, срывающийся, немного истеричный смех, смех облегчения, снятия напряжения и какого-то сумасшедшего, забытого понимания.

В дверях появилась Наина Васильевна и покачала головой:

— Детский сад, право слово...

***********************