Бывшие. Строптивая Снегурочка для олигарха Морозова

Глава 12

Это действительно он!

Смотрю в его лицо — красивое настолько, аж бесит! Без шапки, волосы тронуты инеем, скулы резко очерчены в свете дальнего фонаря. В глазах, не сказала бы, что торжество или злорадство. Скорее, усталая озадаченность. Он тоже удивлен нашей встречей?

— Ты шел куда-то? Вот и иди! — бросаю нервно.

— Готова замерзнуть, только бы не принять помощь от меня? Чем же я тебе настолько насолил, а? Это ведь ты меня ради папочкиного протеже бросила, — буркает ворчливо.

— Чего?? — даже боль в мягком месте и пояснице перестала чувствовать. — Какой же ты мерзавец! Да как ты смеешь!

— Марианна, — произносит уже грубее, жестче. Да уж, место для разборок о прошлом, согласна, не самое подходящее. — Вставай. Ты сейчас себе все отморозишь. Потом выльешь весь свой яд. Будет еще время, думаю, на неделю мы все здесь точно застряли.

Рука в дорогой кожаной перчатке возникает перед моим лицом. Я демонстративно отворачиваюсь, пытаясь откатиться в сторону и подняться сама. Но у меня ничего не получается. Рукава куртки скрипят от набившегося снега, ноги проваливаются в рыхлую массу, только глубже с каждым движением. Я буксую, как перевернутый на спину жук, и это бесит еще сильнее.

Арсений коротко, раздраженно вздыхает.

Наклоняется, его руки уверенно обхватывают меня под локтями, и одним мощным рывком он выдергивает меня из снежного плена.

Все происходит очень легко, быстро, и максимально унизительно для.

Стою, пошатываясь, вся облепленная снегом, чувствуя, как он тает и стекает за шиворот ледяными ручейками. Мы стоим так близко друг к другу, что вижу каждую снежинку, тающую на его густых, припорошенных инеем ресницах.

Морозов начинает отряхивать меня от снега резкими грубоватыми, без намека на нежность — будто стряхивает пыль с дорогой, но надоевшей вещи.

— Отпусти! — шиплю, отталкивая его руки. — Я сама!

— Вижу, как сама, — не отпускает, только слегка ослабляет хватку. Его взгляд скользит мимо меня на чемодан, лежащий на боку, похожий на грустную тушку тюленя. — Собралась в полярную экспедицию? Без соответствующего снаряжения, в твоем стиле.

— Я собиралась уехать, — отвечаю хрипло и глухо. — Подальше от тебя!

— Ну ты совсем уже, — качает головой, и в его тоне звучит усталое разочарование. — Серьезно? Сожру я тебя что ли, Вознесенская? Да я давно плюнул на ту историю. Ну выбрала ты другого — бывает. Сердцу не прикажешь, да? —подмигивает мне. Этот фамильярный, наглый жест вгоняет в меня новую порцию адреналина.

— Ты просто феерический наглец!

— Могу вернуть отправителю это прилагательное с другой приставкой, — парирует Морозов без тени улыбки. — Дура. Феерическая, факт. Куда ты сейчас перлась? Пешком до вокзала? Раньше ты была умнее, Вознесенская. Я всегда знал, что филология — не для женщин. Вас учить — только портить.

Слова, сказанные безапелляционным тоном, подливают масла в огонь. Он не просто издевается. Он обесценивает все, что для меня важно. Мое образование, мой выбор, мое право не желать находиться с ним в одном пространстве!

— Я тебя ненавижу, Морозов! — выпаливаю со всем отчаянием. — Ты уже закончил свое шоу унижений? Или еще нет? Скажешь когда можно похлопать и разойтись?

— Ладно, юмористка, греться пошли, — машет рукой, словно устал от капризного ребенка.

— Я никуда не пойду с тобой…

Отталкиваю Морозова, но он как ледяная глыба!

И тут боль внизу спины, про которую я забыла, будучи в крайне взвинченном состоянии, внезапно возвращается с утроенной силой. Но я упрямо продолжаю отбиваться, пытаясь вырваться, отойти. Поясницу простреливает острой, жгучей молнией, вскрикиваю, теряю равновесие. Мир наклоняется. В глазах плывут темные пятна, в которых растворяется его фигура, свет фонарей, падающий снег. Последнее ощущение: внезапный, обжигающий холод и знакомый запах парфюма, смешанный с запахом снега.