Бывшие. Строптивая Снегурочка для олигарха Морозова

Глава 21

Губы Арсения находят мои, и мир резко сужается до сплетения нашего сбивчивого дыхания.

Цепляюсь за складки его рубашки, чтобы не потерять точку опоры в этом внезапно поплывшем пространстве.

Я точно сошла с ума, раз допускаю это. Но какая-то часть меня, глубокая и первобытная, в этот миг плюет на все доводы рассудка. Страхи, мораль, последствия — все растворяется в безумном магнитном притяжении, которое раньше всегда висело между нами. Теперь оно просто вырвалось наружу, и стало ясно, что никуда не уходило.

Дрожу мелко от электричества его пальцев на моей талии, прожигающих ткань платья. Внутри все сжалось в тугой, трепетный комок предвкушения. Его поцелуи не оставляют места для мыслей, сметают осторожность. В них нет нежности — только неукротимое признание голода.

Отрываюсь от его губ первой, потому что в легких пусто. Голова кружится.

Арсений чуть отстраняется, и его шершавая щека скользит по моей коже, оставляя пощипывающий след, как от морозного ветра. Бессознательно касаюсь языком собственной губы, словно пробуя на вкус это мгновение. Моя собственная стремительная покорность пугает.

Губы горят. Сердце колотится где-то в висках, выбивая хаотичный, дикий ритм.

Арс смотрит на меня, его дыхание тяжелое. В темных, изучающих глазах не осталось и тени насмешки. Только сосредоточенная, полная решимости жажда. Таю под этим взглядом, но все еще трепыхаюсь, страшась последствий.

— Нам… не стоит, — выдыхаю, собирая последние обломки воли. Здравая мысль — что мы все усложняем, что это ошибка — проносится и тут же испаряется. Я слишком истосковалась по нему. Устоять невозможно.

И он, кажется, это понимает без слов. Его движения быстры и уверенны. Минута — и расстояние между нами исчезает, остаются лишь лихорадка и жар. Помогаю ему снять рубашку, мои руки, помнят его наизусть, тянутся к пуговицам. Кончики пальцев скользят под первую, касаясь обжигающе горячей кожи у ключицы. Замираю.

Резкий вдох звучит как поощрение. Под ритм его дыхания расстегиваю пуговицу за пуговицей, выпускаю ткань из-за пояса. Рубашка спадает с его плеч, и я замираю, завороженная. Он всегда был таким — воплощением сдержанной, отточенной силы. Мне хочется заплакать от внезапно нахлынувшей нежности и от осознания, что это происходит наяву.

Арс мягко берет мои дрожащие руки в свои, и его взгляд, темный и бездонный, говорит больше любых слов.

Потом он подхватывает меня, и мир переворачивается. Я оказываюсь на прохладной шелковистости простыней, беззащитная и целиком отданная на волю этого момента. Закрываю глаза, стараясь поймать дыхание.

Его тень склоняется надо мной. Чувствую на себе вес его взгляда, жаркий и интенсивный. Потом прикосновение — пальцы, удивительно нежные для таких сильных рук, проводят по моей щеке, подбородку, линии шеи.

Все внутренние барьеры рассыпаются. Его поцелуй снова захватывает мои губы: глухой, требовательный, оставляющий вкус забвения. Я забываю, как дышать, как думать. Остается только нарастающее, всепоглощающее волнение, которое смывает все, кроме ощущения его кожи, его дыхания, близости.

Он ласкает меня так, словно заново открывает, исследует каждый сантиметр, как будто только ему и принадлежит право это делать. И каждая клетка моего тела отзывается трепетным согласием, ликованием. Неторопливая, почти нежная ласка постепенно сменяется более настойчивой, требовательной.

— Посмотри на меня, — звучит его хриплый шепот, пробиваясь сквозь туман ощущений. — Какая же ты, Мари. Почему так трудно тебя забыть?

Наши взгляды встречаются — и в этот миг что-то окончательно взрывается внутри, достигая невероятной, ослепительной интенсивности. Он глухо выдыхает, прижимаясь лбом к моему плечу. Мы лежим, сбивчиво дыша, и в тишине комнаты наши сердца отбивают общий, ритм.

***

Первое ощущение после пробуждения — словно я перетрудилась в спортзале. А потом приходят воспоминания. Распахиваю глаза, резко сажусь на постели, судорожно натягивая на себя простынь. От волнения сердце пропускает удар, в животе завязывается тугой узел.

Я одна. В полной, давящей тишине чужой спальни.

Где Арсений? В душе? На кухне? Готовит завтрак?

Чувство неправильности накрывает меня с головой. Что я натворила?? Вспышка прошлого, опьянение одиночеством и метелью?

Боюсь даже думать об этом. Я так долго, так больно забывала его. А он все эти годы точно жил не монахом. У него своя жизнь. Мысль о том, что я снова могу оказаться обманутой, но на этот раз без права на обиду, потому что сама бросилась в эту пучину, сводит с ума.

Кутаясь в простыню выхожу из спальни. В доме царит мертвая тишина. Никого в гостиной. Пусто на кухне. Никакого завтрака. Направляюсь к ванной — за дверью шумит вода.

Ужасно хочется пить, горло пересохло. Возвращаюсь на кухню, хотя надо бы сначала одеться. Ступни мерзнут о холодный кафель. Залпом выпиваю бокал воды, наливаю еще один. Нужно найти аспирин, привести себя в порядок и… Что дальше? Ждать, пока расчистят дороги и это сюрреалистичное заточение закончится. Наверное мне не остается ничего другого.

Я снова в гостиной, направляюсь к лестнице, и в этот момент резко, с гулом распахивается входная дверь. Врывается струя ледяного воздуха, от которого вздрагиваю всем телом.