Бывшие. У него невеста. У меня — наша дочь.

Четыре года назад

Мама задыхается.

Уже несколько дней тяжелее, чем обычно. Мы привыкли к её слабости, к таблеткам, к ночным приступам. Мы знаем диагноз. Мы знали, что однажды будет хуже.

Но знание — не равно готовность.

— Мам, дыши, — шепчу я, держу её за руки. Кожа горячая, губы бледные, темные круги под глазами.

Тётя Ирина вызывает скорую. Голос у неё собранный, почти спокойный. Только пальцы дрожат.

Секунды тянутся. Мама хватается за воздух, как будто его не хватает в комнате.

— Я здесь, — повторяю я. — Я никуда не уйду.

Она смотрит на меня. Взгляд мутный, но узнаёт. Пытается что-то сказать, но звук не выходит.

Скорая приезжает быстро. Нас отодвигают. Кислородная маска. Укол. Аппарат.

— Везём, — коротко говорит врач.

Я еду с ними.

В машине холодно. Металл гремит на поворотах. Аппарат пищит ровным звуком, который должен означать, что всё под контролем.

Я держу мамину руку. Она тяжёлая, неподвижная.

— Всё будет хорошо, — говорю я себе. — Мы столько раз справлялись. Это просто очередной приступ.

Я смотрю на монитор, будто могу заставить его показывать нужные цифры.

Врач хмурится.

Я это замечаю.

— Она стабилизируется? — спрашиваю слишком быстро.

Он не отвечает сразу.

Мы въезжаем на территорию больницы. Носилки выкатывают. Двери распахиваются. Коридор белый. Яркий свет и резкий свет.

— Ждите здесь, — говорят мне.

Дверь операционной захлопывается.

Я остаюсь в коридоре. Тётя рядом. Она держит меня за локоть. Минуты давят. Хожу взад-вперёд. Пальцы ледяные.

— Они спасут её, — говорю я. — Они обязаны.

Тётя молчит.

Я вижу, как открывается дверь. Врач выходит. Медленно снимает маску.

Я знаю этот взгляд. Ещё до того, как он начинает говорить, все понимаю.

— Мы сделали всё возможное.

Слова режут воздух.

— Сердце не запустилось.

Я смотрю на него, будто не понимаю язык.

— Подождите… вы же… она только… — голос ломается. — Вы только начали.

— Нам жаль.

Мир постепенно сужается.

Мама умерла. Она умерла в этом холодном, чужом коридоре.

Делаю шаг к двери, но ноги подкашиваются. Я должна быть рядом с ней.

— Марго! — тётя не успевает меня удержать.

Пол поднимается навстречу.

Земля уходит.

Открываю глаза под резким светом лампы. Белый потолок. Капельница тянет руку вниз.

— Маргарита, вы меня слышите?

Больница.

Коридор.

Закрывающаяся дверь.

Я резко поворачиваю голову.

— Мама… Где она?

Тишина.

Тётя сидит рядом. Глаза красные. Она не смотрит на меня.

И я всё понимаю.

— Нет… — шепчу.

— Марго… — тётя сжимает мою ладонь. — Её больше нет.

В груди что-то схлопывается. Я пытаюсь вдохнуть — не получается. Слёзы текут сами, горячие, бессмысленные.

Я только что держала её за руку.

Врач осторожно листает карту.

— Есть ещё один момент, — говорит он. Я не слушаю. — При поступлении мы взяли кровь. В том числе анализ на ХГЧ. — Слова долетают с трудом. — Вы в положении. Около шести недель.

Я моргаю.

— Что?

— Вы беременны. Вы не знали?

Я медленно качаю головой.

Мама умерла.

И во мне шесть недель жизни.

Это неправильно. Так не бывает. Это какая-то жестокая ошибка.

— Нет… — шепчу я снова. Слёзы становятся громче, глубже. Из груди вырывается хриплый звук. — Я не могу… Сейчас — не могу.

Тётя крепко держит мою ладонь.

— Мы справимся, — говорит она. Спокойно. Без паники. — Я рядом.

Мне двадцать четыре.

Через месяц диплом.

Мамы больше нет.

И я беременна.

От него.

От мужчины, который сказал, что не может жить наполовину.

Внутри меня жизнь.

И она уже не спрашивает, готова ли я.

Тетя уходит спустя пару часов, убедившись, что я в норме. Я достаю телефон.

Он должен знать.

Он должен быть здесь.

Я нажимаю вызов.

Гудки.

Секунда. Вторая. Третья.

— Возьми… — шепчу.

Сброс.

Я звоню снова.

Тишина.

В груди появляется ледяная пустота.

Я пишу:

«Ром, мне нужно тебя увидеть.»

Удаляю.

Пишу:

«Я беременна.»

Смотрю на слова.

Стираю.

Пишу:

«Мне очень плохо. Пожалуйста.»

Палец зависает.

Я вспоминаю, как он сказал:

«Я больше не могу так жить.»

Он выбрал свободу.

Работу.

Будущее без обязательств.

Я закрываю экран.

Сообщение не отправляю.

Телефон гаснет.

Мамы больше нет.

Он не отвечает.

Я выпрямляюсь.

— Всё будет нормально, — говорю тёте, хотя голос хриплый. — Я справлюсь.