Бывшие. Второй шанс для доктора

Глава 8.

Эти стерильные, выскобленные коридоры клиники кажутся мне бездушным лабиринтом. Холодный свет ламп дневного света безжалостно отражается от гладких стен, превращая каждый угол в зеркало. И в каждом из них я вижу лишь свое отражение – беглянку, пытающуюся спрятаться от прошлого. Глупо. Этот переезд, новая работа… Все это должно было стать началом новой жизни, чистой страницы, на которой не будет места ни боли, ни обидам. Но прошлое, как липкий, отвратительный кошмар, преследует меня – с безукоризненной точностью – в лице Максима.

Он везде. За этой стальной, скрипучей кофе-машиной, изрыгающей горький напиток. Возле блестящих, как натертый скальпель, дверей лифта. Даже в святая святых – операционной, куда я, затаив дыхание, украдкой заглянула за долбаным зажимом. Его тень маячит в каждом углу, напоминая о том, что я так отчаянно пытаюсь забыть.

Я нарочито игнорирую тонкие морщинки вокруг его глаз, появившиеся за эти годы. Стараюсь не смотреть в его обманчивые глаза цвета ясного неба, помнящие, черт бы их подрал, столько счастливых моментов. Притворяюсь, что не слышу его тихих, но настойчивых, словно эхо из прошлой, давно похороненной жизни. "Привет, Анна". Как же это трудно, Боже мой!

Его присутствие жжет, как кислота, разъедает изнутри. Раздражает до зубовного скрежета, до нервного тика, будоражит застарелые раны. Кажется, он намеренно разбередил их все, чтобы боль снова ощущалась острее. Злость клокочет во мне горячим, вязким потоком, когда я вспоминаю, как хладнокровно, как без единой искры сожаления, он оборвал наши отношения. Как без раздумий променял эту самую «настоящую любовь» на блестящую перспективу в лице профессорской дочки, на обещанную ею безбедную, сытую жизнь.

– Прошлое должно оставаться в прошлом, – твержу я себе эту мантру, пытаясь хоть как-то сосредоточиться на работе. На этих мерзких, гудящих под ногами колесиках каталок, на запахе хлорки и лекарств, на всем, что может увести меня от тяжелых воспоминаний. Но любопытство – коварная, змеиная штука – как будто вступает в сговор с моим подсознанием, заставляя украдкой, тайком, из-под полуопущенных ресниц, наблюдать за ним.

Он остался все тем же: уверенным, собранным, как дорогой швейцарский механизм. Талантливым хирургом, в каждом движении которого сквозит мастерство и профессионализм. Его руки, еще недавно ласкавшие меня, теперь безжалостно вырезают болезни, спасая чужие жизни. Каждое его движение выверено, точно, отточено годами практики. И, к моему величайшему ужасу, к моей собственной мерзкой слабости, меня начинает овладевать то самое, давно похороненное, и, казалось бы, умершее навсегда влечение. Я ненавижу себя за это. Ненавижу его за то, что все еще может вызывать во мне эту дрожь, это неуправляемое желание прикоснуться к нему, почувствовать его запах.

Однажды, после особенно тяжелой, изматывающей операции, после долгих, мучительных часов, проведенных в этой душной, проклятой операционной, Максим подловил меня возле ординаторской. В воздухе густо пахло антисептиком и усталостью. Кажется, от меня тоже несло только этим.

– Анна, пожалуйста, дай мне шанс поговорить, – его голос хриплый от напряжения и недосыпания, словно он только что прокричал его из глубины шахты. В полутьме его измученное, уставшее лицо, кажется, обрамлено тенями.

Я хочу оттолкнуть его, проигнорировать, холодно пройти мимо, словно мимо пустого места. Но что-то внутри предательски дрогнуло, словно старая, так и не зажившая до конца рана, снова дала о себе знать.

– О чем? О том, как ты предал меня? О том, как растоптал мои чувства? О том, как безжалостно разбил мне сердце? – слова срываются с губ против моей воли, полные многолетней горечи и обиды. Словно выплескивается наружу весь этот яд, копившийся во мне все эти годы.

– Я сожалею, Анна. Очень сожалею, – он смотрит мне прямо в глаза, и я вижу в них не привычное самоуверенное сияние, а искреннее, неподдельное раскаяние. Или мне просто хочется это увидеть? – Я был молод, глуп, амбициозен. Думал только о карьере, о своем будущем, о том, как стать "кем-то" в этой жизни. Был идиотом, в общем-то.

– Слишком поздно, Максим, – отвечаю почти шепотом, чувствуя, как предательски дрожит мой голос, как подкатывает к горлу колючая, тошнотворная волна слез. – Слишком поздно. Ничего уже не вернуть.

Я поспешила прочь, торопливо удаляясь по этому длинному, гулкому коридору, оставив его стоять в полумраке, словно призрак собственной вины, обреченный скитаться по лабиринтам сожалений. Мое сердце бешено колотилось, как пойманная в клетку птица, а в ушах звенели слова, которые он произнес.

Самым страшным моим страхом, самым жутким кошмаром остается то, что Максим узнает о Сашке. Одна эта мысль, подобно ледяной руке, сжимает мое сердце, лишая возможности дышать. Я стараюсь избегать его, не пересекаться с ним на территории детского сада при клинике, выгадывая время, прокладывая эти идиотские, сложные маршруты. Но это становится все сложнее. Детский сад слишком близко, и вероятность случайной встречи возрастает с каждым днем. Мысль о том, что он может увидеть нас вместе, лишает меня сна, превращая ночи в бесконечную пытку.

Как-то, в один из дней, когда я казалось бы и не думала про Максима, новости о нем нашли меня сами. Во время короткого обеденного перерыва я буквально рухнула на жесткий стул в тихом углу буфета, утомленная и измотанная. Разговаривать с коллегами просто нет сил, и я машинально принялась ковырять вилкой эту безвкусную, больничную еду. Именно в этот момент я случайно услышала обрывок разговора двух медсестер, сидевших за соседним столиком.