Бывший-хирург. Ты спасешь нашу дочь

1. Ты свое отслужила

— Артем… ну серьезно, когда ты уже бросишь свою прислугу? Эта девка тебе не пара.

Дверь приоткрыта на пару сантиметров. Но вместо привычного шуршания бумаг или стука по клавиатуре, оттуда доносится тихий, тягучий женский смех.

Внутри все обрывается.

Бумажный стаканчик с двойным эспрессо обжигает ладонь, но я почти не замечаю этого. В другой руке я бережно держу тяжелый кофр с идеально отглаженным костюмом и белоснежной рубашкой.

Мой муж, Артём Власов, звезда хирургии и спаситель жизней, провел в операционной шесть часов. Я знаю, как у него после такого ломит спину и темнеет в глазах.

И я несла ему его любимым кофе, чтобы он успел хоть немного прийти в себя до того, как начнется вся эта суета с вечерним банкетом в честь юбилея клиники.

Сегодня — его триумф. Сегодня вечером весь город узнает то, что я знала всегда: мой муж, Артём Власов — гений.

Пять лет брака. Долгий путь от нищих дежурств за копейки и съемной однушки на окраине до статуса восходящей звезды кардиохирургии. Мы прошли всё это вместе, держась за руки. Я была его надежным тылом, его поддержкой и сегодня я надеялась стоять рядом с ним, гордая и счастливая.

Но стоило мне только подойти к его личной ординаторской, чтобы толкнуть дверь плечом, как я… просто застываю в шоке.

Оттуда доносится голос Евы Королевой. Дочери нашего главврача.

Холеной, самоуверенной девочки, которая смотрит на весь медперсонал как на прислугу.

Сердце делает болезненный кувырок и падает куда-то в желудок. Пальцы инстинктивно сжимают картонный стаканчик так сильно, что горячая капля выплескивается мне на кожу, но я не чувствую боли.

— Артем, ну я серьезно! — капризно тянет Ева, и я слышу звук поцелуя. Влажный, откровенный. — Я не хочу ее видеть рядом с тобой. Меня от нее аж передергивает.

Дыхание перехватывает.

Уйди, Ника!

Развернись и уйди, — кричит инстинкт самосохранения.

Но мои ноги прирастают к полу.

Я жду, что Артём осадит ее. Что скажет, как сильно любит жену, с которой прошел путь от ординатуры до статуса звезды.

Но вместо этого раздается его голос.

Ровный. Спокойный.

Тот самый хирургический тон, которым он диктует мне, операционной сестре, дозировку препаратов.

— Завтра.

Это одно слово бьет меня наотмашь, как пощечина.

— Сегодня банкет, Ева, — продолжает мой муж ледяным, рассудительным тоном. — Мне нужна идеальная картинка для прессы. Примерный семьянин, надежный человек. А завтра я подам на развод. Она свое отслужила.

Она. Свое. Отслужила.

В ушах начинает звенеть.

Воздух вдруг становится плотным, как бетон.

Я для него — всего лишь вещь. Ступенька, по которой он поднялся наверх, и которую теперь можно просто перешагнуть.

Моя рука сама толкает дверь.

Петли тихо скрипят, и я переступаю порог.

Они даже не лежат на диване.

Ева сидит прямо на его рабочем столе, а ней расстегнутый настежь медицинский халат, под которым нет ничего, кроме дорогого провокационного черного кружева. Ее длинные загорелые ноги в чулках бесстыдно обхватывают бедра Артёма.

А он… Мой муж стоит вплотную к ней. Его сильные, красивые руки с длинными пальцами — те самые руки хирурга, которые я с благоговением целовала перед каждой его тяжелой операцией — сейчас жадно сминают ее грудь.

Они поворачивают головы одновременно.

Я жду испуга. Жду, что они отшатнутся, что Артём побледнеет, начнет судорожно оправдываться.

Но этого не происходит.

Ева даже не пытается прикрыться. Она лишь лениво, по-кошачьи выгибает спину, неторопливо поправляет растрепавшуюся прядь идеального блонда и смотрит на меня.

В ее глазах — ни капли стыда. Только сытая, презрительная усмешка победительницы, смотрящей на жалкую неудачницу.

Артём не суетится. Ни один мускул не дрогает на его породистом лице. Он медленно, с неохотой отстраняется от Евы, выпускает из рук её грудь.

Спокойно, словно перед ним не его законная жена, он поправляет штаны и одергивает свой белоснежный халат.

Его темно-серые глаза встречаются с моими, обдавая меня арктическим холодом.

— Закрой дверь с той стороны, Ника, — чеканит он, и в голосе звенит металл. — Тут вообще-то люди ходят. И будь добра, приведи себя в порядок к семи вечера. Нам еще играть счастливую пару.

Эти слова. Этот равнодушный, пустой взгляд.

«Отслужила». «Закрой дверь». «Играть счастливую пару»

Внутри меня что-то лопается.

Пять лет моей жизни, моей слепой преданности, всех моих жертв ради его карьеры — он только что перечеркнул их одной фразой.

Я была для него не любимой женщиной. Я была лишь удобной обслугой, которой теперь брезгливо приказывают тихо прикрыть дверь и не мешать им наслаждаться жизнью.

Шок спадает, и пустоту в груди мгновенно заполняет слепая, обжигающая ярость.

— Закрыть дверь?! — мой голос срывается, переходя в отчаянный, хриплый крик. Меня трясет так, что кофр с его костюмом падает на пол. — Да пошел ты к черту, Артём! Никуда я с тобой не пойду!

Моя рука взлетает сама собой. Я даже не даю себе времени на раздумья — со всего размаха я швыряю картонный стаканчик с обжигающе горячим двойным эспрессо прямо в его идеальное, надменное лицо.

Темная горячая жидкость с брызгами разлетается по его породистому профилю. Кофе стекает по его скулам и густо заливает безупречно белую футболку под распахнутым медицинским халатом.

— А-а-а! Тварь! — пронзительно, до звона в ушах визжит Ева.

Горячие капли веером оседают на её обнаженной коже и на вульгарно-дорогом черном кружеве. Она в ужасе шарахается назад, едва не падая со стола. Её красивое, ухоженное лицо искажается от искренней, неподдельной ненависти.

— Ты что творишь, ненормальная?! — орет она, судорожно оттирая темные пятна с бедра. — Тём, вышвырни эту сумасшедшую дрянь отсюда! Немедленно!

Но Артём не смотрит на неё.

Он будто не замечая кипятка, стирает его с лица. Но не смотря на его мнимое спокойствие, его непроницаемая маска дает трещину. Из-под неё проступает истинное нутро — лицо жестокого, властного монстра, который не терпит неповиновения.